Страница 82

4) Нет даты допроса — только дата составления протокола.

Анна сжала карандаш.

— Это дыра размером с мавзолей. С такой я бы в 2005 году весь протокол развалила за три минуты.

Но тут не 2005.

Тут всё иначе.

Она подняла голову, посмотрела на стену. Сквозь неё доносился голос Зинаиды:

— Я тебе говорю, она не просто москвичка. Она какая-то… с другой статьёй.

— Слушай меньше, а то голова заболит, — ответил мужской голос.

Анна опустила взгляд. Сжала протокол. Ткнула пальцем в дату.

— Вот она, твоя свобода, Дремлюга. Вот она, через подкуп, страх, грязь и подпись Григория. Но я тебя вытяну.

Она встала, подошла к люку в полу. Открыла, положила протокол в коробку, аккуратно между страницами своей записной тетради.

Закрыла. Села. Устало провела рукой по лбу.

«Я юрист. Даже если теперь ищу правду в подворотне».

Свеча трепетала. За окном снова прополз трамвай.

Анна снова взяла тетрадь. Открыла чистый лист.

«Дело Дремлюги. Защита: на основании процессуальных нарушений. Подать ходатайство об исключении протокола как недопустимого доказательства. Опора на ст. 122 УПК РСФСР».

Записала. Подчеркнула.

Стук по трубе. Потом шаги за дверью.

Анна поднялась и подошла к двери.

— Кто?

— Это я, Тоня, — прошептал голос. — Ты на почту писала? Я видела, у тебя письмо в руке было утром.

— В баню писала. Дело мелкое. Хочешь — загляни.

— Не, не… Я так, — и шаги исчезли.

Анна вернулась за стол. Усмехнулась.

— И вот так живём, господа. Одна нога — в УПК, вторая — в подполе, а ухо — в стене.

Свет свечи выхватывал строки на бумаге. Чёткие, уверенные. Слова юриста. Защитника. Предательницы криминала и одновременно его должницы.

Анна вздохнула. Затушила свечу.

Завтра будет новый день. С новым нарушением. С новой правдой. И с Дремлюгой — которого ещё можно вытащить.

Зал Ярославского областного суда был холоден, как и полгода назад — будто сама архитектура не признавала эмоций. Тусклый свет падал с потолка, прорезая полумрак и отражаясь от лакированных поручней. Воздух пропитан запахом старого дерева и талой воды. Где-то на галёрке скрипнула скамья. Публика замерла. Словно каждый вдох давался с оглядкой.

Анна стояла у стола защиты. На ней — скромное платье цвета стали, под ним — шерстяной свитер с рынка, а под ногами — шершавая доска пола, которая скрипела даже от дыхания. Перед ней — свидетель. Милиционер. Возраст — ближе к пенсии, лицо — сухое, с носом картошкой, пальцы теребят пуговицу шинели. Неуверенность чувствовалась в каждом его движении.

— Свидетель, уточните, пожалуйста, — начал прокурор Степанов, не поднимая глаз от блокнота. — Во сколько, по вашему отчёту, был задержан гражданин Дремлюга?

— В семнадцать часов четырнадцать минут, товарищ прокурор. На Красной площади, у выхода к Новой улице.

— При задержании он оказывал сопротивление?

— Нет, товарищ прокурор. Спокойно пошёл с нами, но говорил, что мы нарушаем… — милиционер запнулся, — …что мы нарушаем Конституцию.

— Вы изъяли у него листовки?

— Никаких листовок при нём не было. Только значок ВЛКСМ. Мы передали всё дежурному.

Степанов кивнул, делая пометку. Поднял глаза и сказал спокойно:

— Благодарю. У защиты — вопросы?

Анна шагнула вперёд. Ладони слегка вспотели, но голос прозвучал твёрдо:

— Свидетель, уточните: сколько задержанных было в тот день?

— Пятеро. Все — в одном районе площади.

— Как вы установили, что Дремлюга — участник несанкционированной акции?

— Он стоял рядом с… с гражданином, который держал транспарант.

— Рядом — это на каком расстоянии?

Милиционер моргнул. Зал задержал дыхание.

— Метров… двух, может.

— Свидетель, по инструкции милиции, лицо, находящееся в радиусе двух метров от нарушителя, автоматически считается соучастником?

— Ну… — он замялся. — Не автоматически, но по ситуации…

— Спасибо. Скажите, вы лично видели, как Дремлюга держал транспарант?

— Нет. Он стоял, смотрел… вроде как, одобрял.