Страница 17

— Гаси. Хватит света. Дров мало.

Кира сидела в своём углу, спиной к промёрзшей стене, колени подтянуты к груди, руки сжаты в кулаки. Глаза за день уже привыкли к этой липкой темноте, и теперь она различала только дыхание печи — красноватый овал углей, что мерцал, будто живое око. Остальное тонуло в сумраке, где лица превращались в смазанные тени.

— А как… дышать-то тут? — тихо спросила она, сама не понимая, откуда взялись эти слова.

— Ртом, — лениво отозвался кто-то у двери, с едкой, усталой усмешкой, будто давно ждал такого вопроса.

— Не ртом, дурень, — перебила старуха, сдавленно, сердито. — Ртом дымом натянешься, кашлять станешь. Носом помаленьку, вон, учи.

— Я и так кашляю, — прошептала Кира, слабо, едва слышно, голос затерялся в шорохе.

— Перестанешь, — сказал Радко уверенно, будто знал каждую болезнь наперёд. — Через день-другой втянется.

«Втянется», — мысленно повторила Кира, и странное, тяжёлое это слово будто прилипло к языку, не отпускало.

Дети начали устраиваться на полу, в самом сердце этой тяжёлой темноты: кто-то шаркал ногами, кто-то всхлипывал сквозь сон, шорох соломы вперемешку с тихим, утомлённым плачем младенца. В углу кто-то проворчал, сонно и обиженно:

— Ты мне на руку лёг, уйди.

— Сам ползи, мне холодно, — донеслось в ответ, тише, капризнее.

— А мне не холодно, что ли? — прозвучал хриплый смешок, будто из-под земли.

Кира повернула голову в сторону голосов. В темноте что-то шевелилось, двигалось, казалось, сама изба наполнялась дыханием, глухим, человеческим, будто была не домом, а большим, усталым телом, внутри которого каждый делил своё место на ночь.

— Ложись, — глухо сказал Радко, не вставая. — За печкой тебе место.

— Там… тесно, — выдохнула Кира, осторожно выговаривая слова, словно опасаясь, что это тоже запретно.

— Тесно живым, просторно мёртвым, — бросил кто-то в углу, голос был грубый, утомлённый, без особой злобы.

Кира не ответила. Тихо прошла между телами, стараясь не наступить на чьи-то ноги, не задеть локоть. Солома под ногами шуршала, кто-то ворочался, бурчал во сне, злился, но не просыпался. За печкой действительно было тесно — в углу лежала старая овчина, воняющая мочой, тёплая и тяжёлая, как дохлое животное.

— Спи, — отрывисто бросил Радко, уже устроившись на своих полатях. — Утром дел хватит.

— А… а все здесь спят? — спросила Кира, почти шёпотом, озираясь на темноту.

— А где ж им спать, — усмехнулась старуха, её голос поскрипывал, будто доска в печи. — На улице? Там зверьё.

— Волки воют, — подхватил кто-то, тонко, с опаской.

— Замолчи, — отрезала старуха. — Спать мешаешь.

Кира прилегла боком, осторожно вытянулась на влажной соломе. Овчина под ней кололась, липла к коже. Почти сразу рядом устроилась девка лет двадцати — ни слова, ни взгляда, только резкий запах пота, молока и чего-то кисловатого.

— Эй, — шепнула Кира, робко, — можно чуть подвинуться?

— А куда? — лениво, словно из-под земли, отозвалась та. — Тут всем тесно.

— Я просто… не могу дышать.

— А я могу? — девушка фыркнула коротко. — Терпи.

Кира повернулась лицом к стене, щекой прижалась к горячей доске — пахло копотью и старым дымом, от дерева веяло чем-то горьким, обжигающим.

Вдруг в темноте застонал ребёнок — жалко, тонко, пронзительно. Женщина раздражённо зарычала, потом зашипела сквозь зубы:

— Тише, тише, дьявол тебя.

— Он есть хочет, — пробурчал мужской голос из темноты.