Страница 29

Кира не стала слушать дальше, разлила по остаткам щи, себе оставила последнюю порцию. Села на край лавки, взяла ложку, долго смотрела на бледное месиво в миске.

Кислота щавеля ударила сразу — до ломоты в челюсти, до холодка в груди. Во рту — привкус железа, горечь золы, дым, будто хлеб ела вчерашний, а не сегодняшнюю похлёбку.

— Чего застыла? — спросила Любава, глядя с подозрением. — Остынет ведь.

— Нормально, — выдавила Кира, сглотнув.

Вторая ложка — как мокрая тряпка. Третья — уже не чувствовалась во рту, будто ела пустоту. Но внутри что-то защемило — не в желудке, не в зубах, а в самом сердце, где-то глубоко, где пряталось всё самое живое.

— Кислое, — сказал кто-то за спиной, отставляя миску. — Щёки сводит.

— Полезное, — машинально ответила Кира, — от цинги.

— От чего? — переспросил Радко, нахмурившись.

— От болезни, — коротко объяснила она, не поднимая глаз. — Когда дёсны кровью текут.

— А-а, — протянул он, уже спокойнее. — Ну, коли от болезни, значит, польза есть.

— Ешь, — подхватила Любава. — А то опять брюхо прихватит, как вчера.

Кира смотрела в миску. Щи — серо-зелёные, на поверхности несколько пузырьков жира, всё остальное — вода и трава. Она попыталась есть дальше, но в голове вдруг мелькнуло — вспышкой, картинкой, ярче огня:

Белый стол. Глубокая тарелка, в ней — густые домашние щи, ложка сметаны поверх, яйцо, разрезанное пополам, солнце льётся на скатерть…

— Ешь, Кирюш, — словно из ниоткуда, тёплый, домашний голос. — Пока горячее, а то остынет.

Рука дёрнулась. Ложка выскользнула из пальцев, звякнула о дно миски — глухо, резко, будто гром в пустом доме.

— Что с тобой? — спросила Любава, обернувшись, — обожглась?

— Нет… — Кира замотала головой, вытирая рот ладонью. — Не то…

— Что не то? — нахмурился Радко, уткнувшись в свою миску. — Солить надо было больше?

— Вкус, — Кира говорила тихо, с трудом. — Вкус… не тот.

— А какой тебе надо? — фыркнула Любава. — У нас, девка, не Москва. Что выросло — тем и живём.

— Я знаю, — едва выдавила Кира, глядя куда-то в угол, — просто… щавель там был другой.

— Щавель как щавель, — сказала Любава. — Растёт он, где грязи больше, там и мягче будет, а у нас земля злая.

— Нет, — Кира покачала головой, голос дрожал. — Там… он мягче был, светлее, пах по-другому. И не горчил так.

— Слушай, — усмехнулся Радко, утерев губы рукавом. — Ты будто не про траву, а про родню рассказываешь. Щавель ей, видишь ли, другой был…

— Да пусть говорит, — сказала Любава, уже мягче, — видно ж, скучает она.

— За чем? — Радко поднял глаза, в голосе прозвучало что-то странное, почти осторожное.

Кира молчала. Смотрела в миску, видела в мутной воде отражение чужого лица. Щи остывали, а внутри не отпускала тоска — щемящая, как холод по венам.

— За своим, — тихо сказала Любава, глядя в стол, будто стеснялась своей правды. — У каждого своё бывало.

— Хватит, — махнул рукой Радко, словно отгоняя что-то неуловимое. — Жри, пока дают, не выдумывай.

Кира отодвинула миску, ложка качнулась и опустилась в мутную зелёную воду.