Страница 69

Владимир стоял над ней. Дышал тяжело, часто, рука — та самая, перевязанная — дрожала едва заметно. Он смотрел сверху вниз не как на сломанную вещь — нет, наоборот, как на что-то, что впервые подчинилось. И в этом взгляде было не торжество, не ярость — а что-то другое, глухое, сдержанное, почти судорожное.

— Вот так, — произнёс он тихо, склонившись ближе, чтобы каждое слово врезалось ей под кожу. — Теперь запомни: не равная. Не смотри. Не спорь.

— Я не спорила, — выдавила Кира, губы липкие от крови, голос сломался.

— Споришь сейчас, — сказал он, почти спокойно, будто объясняя неграмотному ребёнку.

Кормилец медленно шагнул вперёд, в его движениях была тяжёлая усталость, накопленная за много зим.

— Княжич, хватит, — сказал он негромко, глядя на Владимира снизу вверх, как смотрят на сына, который вдруг стал чужим. — Не перед дружиной.

— Молчи, — отрезал Владимир, даже не оглянувшись. — Все видят. Пусть видят.

В горнице повисла пауза — длинная, липкая, в которой каждый выбирал, куда смотреть. Кто-то из дружинников кашлянул, сглотнул неловко, другой отвёл глаза, будто на мгновение стал чужим самому себе. Смеха больше не было — только тяжёлое, выжидающее молчание, как перед бурей.

Кира держалась рукой за щеку. Под пальцами горячо, с каждой секундой боль расползалась по лицу, стучала в висках. Она не плакала. Просто дышала — глубоко, тяжело, будто с каждым вдохом пыталась вытолкнуть из себя ту часть, которую он сейчас хотел сломать.

— Поняла, — выдохнула Кира, еле слышно, но в голосе не осталось ни строптивости, ни злости — только усталость.

— Что поняла? — спросил он, не убирая руки.

— Что нельзя смотреть, — сказала она, едва шевеля губами.

— И? — его голос был резче.

— Что вы можете всё, — глухо проговорила она, сглотнув кровь, чувствуя, как с каждой секундой лицо наливается болью.

Он отпустил её запястье — кожа тут же побелела, потом начала наливаться синяком. Пальцы он отдёрнул быстро, будто случайно коснулся чего-то горячего.

— Вот и умница, — сказал Владимир ровно, почти буднично. — Учи быстрее, меньше будет боли.

Она не ответила, только опустила взгляд, чувствуя, как всё внутри горит — от стыда, от злости, от бессилия.

Кормилец медленно отступил в тень, опуская глаза, словно не хотел видеть то, чему сам не может помешать.

— Плохо, — сказал он негромко, почти себе. — Слово не забудет.

— Пусть не забудет, — бросил Владимир, не оборачиваясь. — Зато поймёт.

Он сел обратно на лавку, налил себе из кувшина густого мёда, сделал большой, шумный глоток — не сводя глаз с Киры, всё ещё стоявшей на коленях посреди душной, напряжённой горницы.

За её спиной дружинники молчали. В комнате будто прибавилось тени. И только Кира, не поднимая головы, медленно, но упрямо пыталась удержать себя в теле — не раздавиться под этим взглядом, не потерять себя окончательно.

— Встань, — сказал он после короткой паузы. Голос был усталым, чужим, будто слова соскользнули сами.

Кира поднялась, шатаясь, держась за край скамьи. Колени горели, будто их только что выжгли каленым железом. В груди было пусто, но спина оставалась прямой — наперекор боли, наперекор страху.

— Вон, — бросил он коротко, не глядя. — Стража знает, куда.

Двое дружинников тут же шагнули к ней, взяли под локти. Руки крепкие, грубые, одна — чуть помягче, моложе, взгляд его скользнул по ней мимолётно, виновато, но пальцы не ослабил, держал цепко.

— Куда ведёте? — спросила Кира, голос почти исчез в гуле крови и шума.

— Сама узнаешь, — буркнул старший, уводя взгляд.

— Я... я ничего плохого не сделала, — выдохнула она, даже не пытаясь вырваться.