Страница 46

Морозы ударили рано. Красное, будто стыдясь, что плохо греет, октябрьское солнце плыло над рекой в ожидании ледостава. Шурша и позванивая шуга – лоскутки обмороженной воды - двигалась сплошной массой, с каждым часом замедляя свой бег. Кружевные просветы воды зябко парили. Все медленнее и медленнее движение белых лепешек, и наконец все замерло - река, дыбясь в местах сужения невообразимым столпотворением льдин, встала!

Обратно на верхние малоснежные пастбища род Агирчи возвращался уже по занесённому снегом льду. От сильного мороза тайгу накрыло дымчатой вуалью, сквозь которую всё вокруг казалось торжественным и загадочным. Провожать давних, добрых соседей вышло все кочевье Сапкара. Люди стояли на берегу и выкрикивая - Аят бикэллу!**, махали руками, до тех пор пока не скрылась за извивом реки последняя упряжка. Следующая встреча лишь через год...

Караван, подстёгиваемый морозом, резво поднимался по руслу, оконтуренному ожерельем ледового припая, в клубах пара, вырывавшегося из оленьих ноздрей, и мраморной пыли, брызжущей из-под полозьев и копыт. На шее хорея*** побрякивали гирлянды из белых костей. Накрыв голову меховым капюшоном, Корней вглядывался в проплывавшие лесистые берега и скаты гор, пытаясь найти признаки жизни, но напрасно. Все живое словно вымерзло. Однако это было обманчивое впечатление. Жизнь продолжалась, только стала неприметней для беглого взгляда.

Вот туманной тенью пробежал заяц-беляк, за ним, сверкнув серебристой изморозью меха, неторопливым галопцем проследовал соболь. А вон посыпалась с ветвей снежная кухта. Это пронеслась белка. Под береговым надувом едва приметные следы горностая, возле его норки рубиновые капли застывшей крови. Неожиданно оглушительный треск расколол безмолвие: это лопнул от мороза лед. Соболь, мышковавший под сугробом, испуганно вынырнул из рыхлой толщи и, совершив громадный прыжок, вскочил на седую ель и, промчавшись по стволу, скрылся в густой вершине. В морозной тишине даже было слышно, как царапали сухую кору его острые коготки. Раскатисто крукая, торопливо пересек реку таежный вещун - ворон. Провожая его взглядом, Корней невольно вспомнил родителей. «Поди, заждались меня. Обещал-то вернуться вслед за Захаром…».

Неглубокий белый саван, покрывавший лед, не мешал быстрой езде, и кочевники добрались до верховьев реки, несмотря на остановки на ягельных полях, за пять дней. Не успели они обустроиться, как из стойбища Сапкара, откочевавшего в таёжное глухолесье промышлять пушнину, примчалась упряжка.

-Хэгды крепко заболел. Отпусти Агирча внука. Жалко Хэгды. Молодой умирать, - чуть не плача просил седой от куржака гонец.

-Зачем так много говоришь? Я не забыл главный закон эвенков – помогай в беде, - ответил старик.

Мигом снарядили Корнея и нарты понеслись обратно.

Сильный, пронзительный ветер гнал по руслу облака снега, которые, казалось, в ужасе убегая от упряжки, спотыкались о повороты реки, завалы и ледяные торосы, прятались в сугробы. Из за ветра путники обморозили щёки и носы, но, до стойбища Сапкара добрались в небывало короткий срок.

Травами и кореньями, заговорами с крестом да молитвою юный лекарь за седьмицу поставил на ноги друга.

Счастливый Сапкар, обнимая спасителя сына уговаривал Корнея:

-Оставайся до весны. Кормить будем жирным мясом, чай у костра каждый день пить. Что лучше в жизни!

Скитник вежливо отказывался.

-Тогда возьми мою лучшую упряжку из пяти оронов.