Страница 77

Всё вокруг разваливалось — на атомы, кирпичи, обрывки звуков, на смачный, густой мат, что вязал воздух лучше любого бетона. Комната, ещё недавно собранная, грозная, как сердце чудовища, теперь напоминала огромную кастрюлю, где кто-то с безумной фантазией варил свет, пыль, электрический разряд и страх. Стены ходили ходуном, в них раскрывались трещины, как рты у стариков, потолок сипел, осыпая на головы крошку извести и провода. В самом центре рос фиолетовый водоворот — крутился, подпрыгивал, как пьяный дирижёр, которому впервые доверили весь оркестр, и тот решил сыграть всё сразу, не жалея ни себя, ни музыкантов.

Егор цеплялся за обломок металлической балки, ноги болтались в пустоте, и он матерился в полный голос — с таким интеллигентным отчаянием, что любой завкафедрой литературы мог бы записать эти монологи в хрестоматию.

— Ну прекрасно! Совсем замечательно! Я, между прочим, психиатр, а не Тарзан! Кто-нибудь, выключите этот чёртов феномен! — выкрикнул он в пустоту, голос дрожал, срывался, отражался от лопнувших стен.

Рядом, на полу, валялась Надежда. Лицо белое, губы мелко дрожат, по виску скользнула тень боли, или страха, или просто усталости от этого ада. Егор, дрожа всем телом, ухитрился подтянуться, соскользнул с балки и подполз к ней, хватая за руку — судорожно, будто если отпустит, всё исчезнет окончательно.

— Надя! Держись, слышишь?! — закричал Егор, срываясь на фальцет, хватая её за холодную ладонь, будто мог удержать так не только её, но и весь этот рушащийся мир.

— Егор... — прошептала она, губы едва двигались, слова таяли в воздухе, теряясь в шуме разрушающейся комнаты. — Я... не могу...

— Ничего, никто не может, это Советский Союз, тут вообще никто ничего не может! — попытался пошутить он, голос дрожал, а пол под ними медленно уходил куда-то вниз, как старый лифт без троса, а вместе с полом уезжала и вся уверенность в завтрашнем дне.

— Прости... — дыхание у Надежды сбилось, пальцы слабо сжали его руку, и в этом движении было больше прощения, чем надежды.

— За что ты извиняешься?! — закричал он, осознавая, что не только слова, но и всё тело уходит в какой-то невидимый поток, как кусок мебели, забытый в квартире перед сносом. — Это я должен извиняться! Я же вообще не понимаю, что сделал!

— Люблю... — выдохнула она почти беззвучно, и взгляд её стал светлым, но совсем уставшим.

— Так, стоп, не начинай со мной мелодраму, у нас тут апокалипсис по расписанию! — сорвался Егор, натужно смеясь, будто этим смехом можно было вернуть её обратно, вернуть себя — туда, где ещё есть пол, стены, воздух, хотя бы перспектива выжить до утра.

С потолка с глухим треском сорвался кусок бетона — он пролетел в считанных сантиметрах от Егора, задел его по плечу, и, вращаясь, с хрустом исчез в фиолетовой бездне, что разверзлась прямо под ногами. Воздух завизжал — на высокой, нечеловеческой ноте, как если бы его и правда резали старым ржавым ножом, вытягивая все нервы наружу.

— Господи, — перекрикнул Егор гул, который теперь бил в уши, как набат, — если я выживу, я вернусь в 2025-й и напишу отчёт! Назову: «Психиатрическое наблюдение за распадом Вселенной по методике НКВД»!

— Не... смешно, — хрипнула она, уголки губ чуть дрогнули, будто она пыталась улыбнуться — и даже в этом было упрямство, привычка отвечать на безумие смехом.

— А что остаётся? — он держал её за руку, вцепившись так, что побелели костяшки, но пальцы уже скользили — между ладонями была кровь, скользкая, тёплая, живая, и всё равно её становилось всё меньше. — Надя, слушай, если сейчас вдруг откроется портал — хватайся за меня. Не за пол, не за гранит, не за идеологию, понялa?

— Понялa... — прошептала она, выдох короткий, но понятный, и в этом слове — целая вечность доверия.

— Молодец. Вот, видишь, коммуникация налажена. Даже под конец мира у нас диалог лучше, чем у большинства пар в браке.

Её рука в его ладони стала совсем лёгкой, ослабла, как тряпичная кукла, и вдруг показалось, что она вот-вот растворится в этом фиолетовом мареве, где стены больше не держат, а время скручено в узел.