Страница 108

Воздух в святилище дрожал, дрожал живо и настойчиво, как в автобусе на сорокоградусной жаре, только вместо запаха бензина и человеческой безнадёги здесь всё было по-другому: пахло ладаном, раскалённым железом, пылью и воздухом, будто только что открыли все окна в давно запертой церкви. Алебастровый потолок вверху трещал, словно не выдерживал собственного веса, из его прожилок сочился багровый свет — не солнечный, а кровавый, такой, будто сама история в этом месте начинала сочиться, истекать чем-то важным и живым.

Егор висел над алтарём, примерно в тридцати сантиметрах от его холодной поверхности. Руки раскинуты — будто не в силах выбрать направление, тело будто наполнили огнём: золотой жар шёл изнутри, растекался по венам, глаза сияли так, что в их глубине роилась руническая пляска. Он ощущал — если сейчас чихнёт, обязательно вылетит молния, снесёт потолок, а заодно пару эпох в придачу.

— Отец… знал? — выдохнул он, и удивился — слова шли не через горло, не губами, а где-то сразу в воздух, будто сам воздух был памятью.

Матвей возник напротив, высокий, чуть прозрачный, в мантии, похожей на драную штору, которую забыли в архиве библиотеки. Светился он мягко, приглушённо, словно тоже устал быть вечным. На лице — усталость учителя, который тысячу лет подряд объясняет одно и то же: и каждое новое поколение всё равно не слушает до конца.

Матвей смотрел на Егора чуть сочувственно, чуть строго — и не столько отвечал, сколько будто признавал в нём что-то своё, вечное, пусть и до конца не понятое.

— Знал, — ответил Матвей. Голос у него был не один — целый хор, и в этом хоре слышались мужчины и женщины, старики и дети, хрипотца и колокольный бас, тысячи оттенков памяти. — Он потомок тех, кто создал Ключ.

— Чего? — Егор даже во сне попытался прищуриться, хотя глаза теперь светились так, что ему бы хватило для чтения в полной темноте. — Мой отец — потомок монгольских шаманов? Да он же… слесарь шестого разряда! Сварка, пайка, максимум — дачный генератор собрать!

— Да, — с невообразимой простотой подтвердил Матвей. — И хранитель знаний. Он восстановил устройство, даже не осознавая этого.

— Так, — Егор хотел развести руками, но воздух держал крепко. — Я понимаю, у вас тут вечность, всё такое, но можно попроще? Как слесарь из Тулы стал шаманом?

Матвей чуть улыбнулся уголком губ, взмахнул рукой. Воздух сгустился золотыми волнами, пространство заплясало перед глазами, как в воде после брошенного камня. Перед Егором вдруг вспыхнула мастерская: лампа, паяльник, табуретка, отец в замасленной спецовке, седой, с обветренными руками. Он склоняется над металлической болванкой, шепчет, почти не открывая рта: «Сын пробудит…»

— Это… — Егор сглотнул, не веря глазам. — Это мой гараж…

— Твоя мастерская, — поправил Матвей, голос мягкий, будто ласковый укор. — 2025 год. Последняя попытка собрать Ключ.

— Ага, — глухо отозвался Егор. — Только никто не предупредил, что эта штука радиоактивная…

Видение дрогнуло, сцена сменилась. Теперь XIII век, подземелье под Кремлём — сыро, гулко, костры. В яме шаманы, закутанные в звериные шкуры, один глухо бьёт в бубен, другой кует что-то металлическое, странной формы — цилиндр, будто спрессованная вечность. Вокруг — люди. Русские лица, усталые глаза, натруженные руки, и вдруг один — с прищуром, который сразу вспоминаешь в зеркале.

— Это кто? — с трудом спросил Егор, не отрывая взгляда от знакомого прищура и тяжелых рук.

— Твой предок, — ответил Матвей, всё так же спокойно, но теперь голос его звенел чем-то горьким. — Первый хранитель Ключа эпох.

— Ну вот, теперь понятно, откуда у нас в семье тяга к инструментам, — буркнул Егор. — От шаманов до сантехников — прямое наследие.

— Ключ соединяет эпохи, — продолжал Матвей, не обращая внимания на иронию. — Твоя кровь — последняя в этой цепи.

— Спасибо, конечно, — устало выдохнул Егор. — Но я вообще-то врач. Я с кровью обычно работаю иначе… Более традиционно, так сказать.

— В каждом поколении был хранитель, — продолжал Матвей. — Но только ты открыл силу.

— Да ничего я не открывал! — вспыхнул Егор, чувствуя, как что-то внутри давит к горлу. — Оно само открылось! Я просто хотел выжить!

— Так всегда и бывает, — многоголосо, эхом от камня, сказал Матвей. — Великие открытия случаются по ошибке.

— Ага, — мрачно хмыкнул Егор. — Как открытие рентгена. Только этот рентген сейчас мне лёгкие насквозь прожигает…

Потолок снова треснул, воздух пошёл по кругу, и с алебастра посыпалась пыль — золотыми хлопьями, как новогодний дождик в детстве. Черепа в нишах ожили, развернулись, и вдруг — все, разом, как хор на репетиции, запели: низко, дрожащим древним языком, которого никто не учил, но который почему-то звучал так, будто он всегда был где-то внутри.