Страница 110

Всё началось с удара — не такого, чтобы разбудил спящего, а глухого, разлитого по всему телу города, будто сама Москва, измученная веками молчания, наконец-то решила вдохнуть полной грудью. Алтарь дрогнул под Егорами, под костями, под рунами, под всем, что было и будет. Егор — стоял, висел, парил, даже сам уже не знал, где у него ноги, а где начинается свет. Пол под ним стал не полом, а жидким золотым сиянием, как будто кто-то растопил кусок солнечного дня прямо здесь, в подземелье.

Руны на его коже вспыхнули, запели, зазвенели — сначала осторожно, потом громче, будто кто-то большой и упрямый настраивал оркестр для вечности. Потом что-то щёлкнуло, хрустнуло, и в центр алтаря ударил фонтан — не воды, не крови, а какого-то невозможного света. Он был и сиянием, и кровью сразу, как будто вся статистика утрат, потерь и смертей вдруг выплеснулась наружу, но не забрала, а отдала.

— Вот это да… — прохрипел Егор, с трудом осознавая, что всё это не сон. — Прямо как на защите диссертации: шум, крики, золотая пыль, а толку — фиг его знает…

Зал задрожал, загудел, стены пошли волнами, и кости, что лежали веками, вдруг запели: не плачем, а силой, всем залом, всей памятью. Гул перерос в хор, и Егор вдруг понял, что «петь всем миром» — это не просто фраза. Это когда сама история начинает звучать, будто всю Москву заставили подняться на последнюю репетицию.

— Ты — последний хранитель, — сказал Матвей, и голос его шёл сразу со всех сторон, тёплый, как свет фонаря, и страшный, как ветер в древнем городе. Он сам уже растворялся — не исчезал, а становился золотой дымкой, пылью, тенью на стене.

— Да ладно… — выдавил Егор, с трудом сглатывая раскалённый воздух. — Всегда подозревал, что я последний. Особенно когда налоговую вспоминал…

Матвей улыбнулся — или, может, это только показалось. Но в этом сиянии, в этом вечном пении, Егор впервые за долгое время почувствовал не страх — а что-то очень похожее на надежду.

— Ты сделал выбор. И теперь… — начал Матвей, но Егор, не дожидаясь конца, устало перебил:

— Да знаю, знаю… Без меня опять всё рухнет, да? Всё, как обычно: отойдёшь в туалет — сразу конец света.

Воздух над головой начал трещать, словно кто-то с силой гнул ледяную корку. Свод покрылся густой паутиной трещин, и красный свет мигнул, будто лампа перед последним перегоревшим вздохом. Где-то наверху, прямо над Кремлём, грохнуло так, что даже самые древние кости в стенах затаили дыхание.

— Сфера… — глухо произнёс Матвей. — Лопается.

— Ну хоть где-то порядок навёл, — выдохнул Егор, вдруг почувствовав такую усталость, будто смену отработал не сутки, а вечность.

И тут за спиной раздался сиплый, ломающийся крик — злой, почти звериный:

— Нет!

Из клубов красного дыма, обжигающего, как перегретый металл, вырвался Рудаков. Мундир его сиял, но руны плавились, стекали с ткани, кожа на лице вздувалась пузырями, отставала от костей — он уже был не человек, а памятник эпохе, которую кто-то попытался отскоблить кислотой.

— Ты не заберёшь это у меня! — взревел он, и этот голос был сразу везде: в ушах, в глазах, в каждом нерве, словно кто-то вывел его фамилию по всей памяти города.

— Слушай, — Егор даже не напрягся, только посмотрел с жалостью, как на пациента, которому ничем уже не помочь. — Тебя уже нет. Всё — увольнение по статье, без выходного пособия, без права на труд.

Рудаков метнулся вперёд, весь в огне, в рунах, в обрывках чужого времени. Но волна золотой крови взмыла выше алтаря и отбросила его, словно тряпичную куклу. Рудаков врезался в стену, захрипел, задергался, и медленно-медленно начал растворяться — со скрипом, с треском, как плёнка в старом кинопроекторе, когда время наконец сдалось.

— Нет! — донеслось откуда-то из золотой пыли, с надрывом, как крик в туннеле. — Это… мой… век!

— Не твой, — хрипло ответил Егор, держась за голос, как за последнюю нитку разума, — наш. И я тут за всех отдуваюсь. Вот такая у меня, Рудаков, работа.

В этот момент свод над головой треснул окончательно, и из образовавшейся щели рванул свет — не дневной, а первородный, как если бы кто-то прорезал небо скальпелем и дал всему миру шанс на новый вдох. На секунду, среди облаков золотой пыли, вспыхнул рассвет, такой настоящий, что захотелось зажмуриться, чтобы не ослепнуть.

И вместе с этим светом в зал ворвался голос — хриплый, упрямый, невероятно живой, до боли человеческий:

— Егор!

Он вскинул голову. В клубах света, на фоне трещащего потолка, стояла Тамара — вся в крови, с рваной повязкой на плече, пистолет торчит за поясом, волосы спутаны, но в глазах горит тот самый огонь, за который он бы отдал половину жизни, если бы та не была уже на нуле.