Страница 114

Всё рухнуло в одно мгновение — потолок, воздух, сама логика. Из пролома, где только что была Тамара, вырвался ослепительный вихрь — свет, звук, ветер и что-то ещё, не имеющее имени, но жмущее на грудь, как тоска по дому. Его закрутило, как фантик в старом пылесосе: ни вверх, ни вниз — всё мимо, только больно и страшно.

Руны на теле Егора вспыхивали, трещали, гасли одна за другой, словно кто-то выключал сеть жизни в последний раз. Он висел в воздухе, болтая ногами, беспомощно, нелепо, будто ребёнок на качелях без точки опоры, и чувствовал: каждая кость, каждый нерв — стонут, просят пощады. Воздух выл, как турбина самолёта, только самолёт этот был весь из света и крови, без обшивки, без пилота, без шансов приземлиться.

— Катя! — крикнул он, стараясь перекричать этот ревущий, ослепительный вихрь. — Катя, чёрт побери, ответь!

И вдруг — женский голос, до боли знакомый, такой родной, что даже вихрь стал чуть тише:

— Егор! Иди к нам!

Он прищурился, силясь разглядеть сквозь свет, что-то настоящее, не иллюзию, не игру памяти. В самом центре вихря стояли фигуры — Катя, вся в сиянии, в руках младенец, рядом мальчик — сын, тянет к нему маленькие дрожащие ладони. В этом движении было столько отчаянья, что у Егора внутри что-то оборвалось и ушло навсегда.

— Не может быть… — прошептал он. — Ты ж умерла… Вы же ушли…

— Егор! — Катя плакала и смеялась одновременно, голос переливался от счастья, как весенний ручей после долгой зимы. — Всё будет! Иди!

— Иди… — машинально повторил он, цепляясь за каждую букву. — Да мне и идти-то некуда… Я тут парю!

Вихрь усилился, словно небо схватилось за его тело и тянуло к себе, без права на возврат. Его тянуло к порталу, неотвратимо, как магнитом к полю. Вокруг мелькали картины: допетровская Москва с деревянными башнями и дымом, потом — парад 1937-го, танки, лица, слёзы, потом — стеклянные небоскрёбы, дроны, неоновые кресты, реклама «Яндекс-алтарь» на пол-Москвы… Всё смешалось в один безумный поток, где время стало рекой без берега.

— Великолепно, — пробормотал Егор, уже почти смеясь, почти сквозь слёзы. — Вся моя жизнь в одном калейдоскопе… Кинохроника от пьяного монтажёра — сцены, лица, города, всё вперемешку.

Сзади, сквозь рёв, вдруг прорезался сиплый, живой крик:

— Егор!

Он оглянулся. Тамара. Лезет, цепляется за острые края, ползёт по камням — лицо всё в крови, волосы прилипли к щеке, в глазах — сталь и ещё что-то, что не сотрёшь ни годами, ни войной.

— Не лезь! — выкрикнул он, едва перекрывая грохот вихря. — Тут жарче, чем в котельной у самого Сталина!

— Москва! — крикнула она, и этот крик пронёсся сквозь всё: бетон, дым, даже сквозь свет. — Москва без тебя падёт!

— Да ладно, — закашлялся Егор, чувствуя, как вихрь уже трещит под рёбрами. — Она и со мной не в лучшей форме, если честно!

Вихрь усиливался, как если бы вся история решила встать на дыбы: руны на стенах текли, будто воск, камень плавился, золотая пыль летела, как горячий песок, сжигала кожу, жгла глаза, но он не мог оторваться — не мог выбраться ни вперёд, ни назад.

— Егор! — Тамара ползла ближе, стиснув в руке обломок балки, пальцы побелели. — Не смей туда! Не вздумай!

— А куда мне, по-твоему? Назад? К вашим бюрократам с печатями, с доносами, с очередями за счастьем?

— Назад — к живым! — закричала она, и в голосе прозвучало не приказывание, а мольба.

Егор замер. Смотрел на неё — грязную, упрямую, такую живую, что в груди сдавило. Потом — туда, где в вихре светился его мир: Катя держала сына, тот плакал, тянул к нему крошечные ладони, кричал беззвучно.

И между этими мирами Егор стоял — над пропастью, где одна жизнь за руку держит другую, и обе зовут его разным голосом.

— Сын… — выдохнул Егор, и голос уже больше не был похож на крик или шутку. — Маленький… у тебя даже имени ещё нет…