Страница 116

Белый свет полоснул по глазам так резко, что первое, что Егор решил: умер, наконец-то, с концами, как в плохой пьесе. Но потом до него дошло: если бы умер — так антисептиком бы не пахло, и шея бы не ныла, и в комнате не дрожал воздух, как над костром.

Он стоял, сгорбившись, у собственного стола. Да-да, этого самого, где месяцами скапливались бумаги, где валялась флешка, где ночами горела знакомая USB-лампа. Только теперь лампа светилась фиолетовым — мертвенно, как если бы кто-то растворил в ней яд. Воздух вибрировал, казалось, по коже ползали сотни невидимых муравьёв. Всё было привычно, но всё — не так.

— Катя… — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. — Катя?

Тишина. Только из-за окна слышались городские звуки: где-то ревела сирена, далеко гудел вертолёт, кто-то на улице орал истошно: «Всем в укрытие!» — и это всё казалось настолько обычным, что на миг захотелось усесться и просто не вставать.

Потом — движение. В кресле у окна, в полутени, женщина встала. Халат, плечи узкие, утомлённые, глаза впалые, но живые. В руках ребёнок — сонный, сжимает ладошку в кулачок.

— Егор?

Он сделал шаг, всё вокруг качнулось, лампа полыхнула фиолетовым, и вдруг по рукам заиграли золотые руны — будто кто-то включил внутри весь свет, который когда-то украли у солнца.

— Егор! — Катя выкрикнула так, что у него перехватило горло, и ребёнок выскользнул из её рук, плюхнувшись на кресло. Она бросилась к нему, едва не споткнулась о переполненную мусорку, как всегда, не до конца вынесенную.

— Подожди, подожди, — выдохнул он, оседая на колени, чувствуя, как ноги предательски дрожат. — Не подходи… вдруг я радиоактивный или ещё какой…

— Молчи, идиот! — крикнула Катя и бухнулась рядом, обнимая так, будто вцепилась сразу в жизнь и в страх. — Ты живой! Ты… ты…

Он улыбнулся, чувствуя, как губы предательски трясутся, и всё равно не смог остановиться:

— Ну… относительно. По шкале живучести я где-то между тараканом и советским холодильником. Холодный, но вечный.

Катя всхлипнула, всадила кулачок ему в грудь — не сильно, но чтобы почувствовал:

— Где ты был?! Где ты был, чёрт тебя дери?!

— В командировке, — автоматически ответил он, скользя по собственной же иронии, как по льду. — Служебная необходимость… Москва, тридцать девятый год. Немного пыльно, зато пробок не было.

— Егор… — Катя уткнулась ему в плечо, тёплая, живая, дышащая. — Ты… не шути так. Я думала, всё. Больше не будет…

Он вдохнул — запах её волос, антисептик, капля кофе, слёзы. Всё настоящее. Всё живое. Всё, ради чего стоило возвращаться даже из чужого века.

— А я думал, не вернусь, — тихо сказал Егор, смотря не на Катю, а куда-то в пол, где только что кипел целый век. — Там… да неважно где. Главное, что дорога назад всё-таки нашлась.

На полу рядом раздался слабый, почти недовольный плач — тонкий, настоящий, обрывающий сердце. Он вздрогнул: сын. Живой, крошечный, весь из мягких щёк и дыхания, как у котёнка. Егор потянулся, ладони дрожали, будто он держал скальпель, а не шёл к своему ребёнку.

— Он… — выдохнул он. — Он правда мой?

Катя подняла малыша, прижала к себе. Улыбнулась устало, но так, что можно было поверить: всё впереди.

— Твой, Егор. Тут по лицу сразу видно — упрямый, с синяками под глазами. Ну, как положено по наследству.

— Вот и прекрасно, — пробормотал он, впервые за долгое время почти счастливо. — Генетика работает, даже когда весь мир сломан.

На столе лампа мигнула, фиолетовый свет стал ярче, будто кто-то качал им кровь. Пульсировал, дышал, жил своей, отдельной жизнью.

— Что это? — Катя нахмурилась, смотря на свет. — Она… опять?..

— Опять, — кивнул Егор, поднялся, шатаясь, будто ноги совсем чужие. — Не выключай. Пусть отработает свою программу до конца.

— Какую программу?

— Ту, где я не исчезаю снова, — выдохнул он хрипло, но твёрдо.