Страница 86

Слова во всем многообразии смысловых оттенков были его любимым оружием, как и умение манипулировать людьми для достижения собственных целей. Она не должна об этом забывать. Не должна.

— Ты хочешь сказать, что хотел на мне жениться?

— Связать тебя с собой неразрывными узами.

— Но у тебя ничего не вышло.

— Мой отец со свойственной ему несравненной прозорливостью и прямолинейной грубостью указал на мое неоправданное преимущество. Он был прав.

— А все эти рассуждения о диктате мещанской морали были…

— Обыкновенной театральщиной. Но он был великолепен, не правда ли?

То же самое можно было сказать и о его сыне. Если бы только она могла поверить в то, о чем он рассказывал с таким упоением! Но нет, все это не может быть правдой. Он не был обычным принцем, озабоченным только своей собственной персоной, он сам устанавливал для себя правила, ничего общего не имеющие со светскими условностями. Однако среди этих условностей были и такие, с которыми он не мог не считаться. Они затрагивали его семью, его страну, его чувство долга — все то, что ставило его выше толпы, делало заметным и уязвимым. Он не стал бы нарочно нарушать неписаные законы приличий. Это была ложь. Необыкновенно великодушная, но все-таки ложь. Мара посмотрела вниз на свои руки, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы.

Убедившись, что она не собирается откликаться на его слова, Родерик продолжал:

— Я действовал из лучших побуждений. Я собирался отступить, дать тебе возможность отдышаться. Но мне не всегда удавалось придерживаться таких благородных решений. Политическая ситуация требовала моего внимания. И всякий раз, стоило мне хоть на миг упустить тебя из виду, ты попадала прямиком в самое пекло. — Он потер глаза рукой. — Боже, стоит только вспомнить, как ты сражалась с толпой, держа в руке шпагу! Я раздувался от гордости за тебя, и в то же время душа моя съеживалась от ужаса, как высохший на солнце финик.

— Ты вовсе не обязан был заботиться о моей безопасности.

Родерик лишь покачал головой, словно и не слышал ее слов.

— А тот день, когда я нашел тебя на левом берегу в мансарде, куда тебя притащил де Ланде! Никогда в жизни я не чувствовал ничего похожего… Словно мы были двумя половинками единого целого, словно на один бесконечный миг слились воедино наши мысли и сердца… Я угадывал заранее каждое твое движение. Я знал, о чем ты думаешь. Знал. — Он повернулся к ней спиной и уставился на огонь. — Видимо, я ожидал, что это единение продолжится. Я думал, ты поймешь, что я непременно воспользуюсь ловушкой, которую ты сама с таким искусством расставила для де Ланде. Но ты не поняла, а я был так слеп, что ничего не заметил. Моя самонадеянная слепота чуть было не стоила тебе жизни.

— Это я во всем виновата, — с трудом проговорила Мара сквозь ком в горле. — Ты мне доверял. А я не могла ответить тебе таким же доверием.

— Конечно, не могла! У тебя не было никаких причин мне доверять. Я не дал тебе оснований для доверия.

— О, я могла бы тебе довериться, если бы прислушалась к своему сердцу, а не к рассудку.

Родерик стремительно повернулся кругом и протянул к ней руку:

— Так прислушайся к нему сейчас!

— Прошу тебя. Не надо. — Опираясь на подлокотники, Мара поднялась на ноги и отошла от Родерика. — Ты говоришь очень убедительно, но я не могу забыть, что ты делаешь это по принуждению.

— По принуждению? Чьему? Я мог бы воспротивиться любому принуждению.

— Но ты сам назвал причину: это был самый короткий путь к осуществлению твоего плана.

— Сражен собственной логикой, — подытожил он с горьким смешком. — Вот оно — наказание за излишнее красноречие.