Страница 17

— Откуда?

— Оттуда, Митя, оттуда. С опытом прошлой революции, есть и кто потом по всему миру повоевал.

Значит, точно отец, без него такое никак бы не вышло.

В ожидании выхода Скамову поручили учить солдат команды подрывному делу. Скатался он и в Минск за указаниями, застав на площади Свободы очередной митинг. Говорили все и обо всем:

— Ради тех хищников капитала ведется это истребление народов, которые греют руки у пожарища войны…

— Что касается питания нижних чинов, то оно подвергается большим колебаниям…

— Поместный собор восстановил патриаршество…

В отделе генерал-квартирмейстера Митя нос к носу столкнулся с Корниловым. Тот выходил из кабинета, раздраженно выговаривая семенившему за ним генералу: “Надо переносить Ставку в место поспокойнее. Тут невозможно, сплошные съезды, комитеты и прочее”. Главковерх мазнул взглядом по вытянувшемуся Мите, коротко кивнул и скрылся в коридорах.

Штабс-капитан, хорошо сложенный шатен с карими глазами и Георгием на груди, увидев таковой же у Мити, посчитал его достойным своих откровений и доверительно зашептал:

— Прав Главковерх, нужно железной рукой наводить порядок! Вся эта шваль на митингах очень много о себе понимает. Восстановить смертную казнь, перевешать смутьянов, вернуть сословия…

— Сословия?

— Конечно! Эта сволочь в Питере уравняла нас с быдлом. А иерархия — основа порядка! Мечтаю, чтобы Лавр Георгиевич взял власть…

Поскольку штабс-капитан говорил все громче и громче, стоявший за ним подполковник остановил его, тряхнув за плечо и увел за собой, а оставшийся на месте капитан щелкнул каблуками и поклонился Мите:

— Прошу извинить, наш товарищ контужен и его временами заносит.

— Не беспокойтесь, я хорошо знаю, что такое контузия. Опять же, ничего такого страшного ваш товарищ не сказал.

Капитан оценивающе посмотрел на Митю, пожал руку и ушел вслед за другими.

Митя только хмыкнул ему вслед. Интересные разговоры ходят вокруг Верховного…

Наутро большая часть команды во главе с Михненко погрузилась на подводы и двинулась в сторону фронта. Митю обрядили в солдатскую шинель с погонами вольнопера, выдали винтовку и усадили с унтерами-подрывниками. Первые полчаса они устраивались на грузе, подтыкали и перекладывали, но, наконец, улеглись и задымили козьими ножками размером с хорошую трубку. Потек неспешный разговор, очень быстро свернувший на животрепещущие темы — войну и землю.

Два унтера, по словам Нестора оба из Союза Труда, в который раз препирались с третьим, возчиком, родом, как он сказал, “з-пид Полтавы”.

— Яка ще социлизация? Уся земля мужикам! Кожному — по двадцать десятин, вичне володиння, вид батька до сыну…

— Ну и где их взять, эти твои двадцать десятин?

— Видибраты у помищыкив, и щоб духу их не було!

— Так ты сам прикинь, деревянная твоя голова, вся земля, почитай, у крестьян да артелей, за помещиками мене двадцатой доли. Поделить на всех — полдесятины получится.

— Ничого, пидемо с фронту, подилимо.

— Да ктож тебя отпустит?

— А я и питати не буду. Штык у землю та до хати. Хай паны воюють.

— А тогда немцы тебе не двадцать десятин, а два аршина оставят! И хлеб заберут!

— Не виддам!