Страница 71

Днем позже в Москве на выходе из Спасских казарм был убит полковник Мин — меткий стрелок всадил ему пулю прямо в лоб. Стрелял, как выяснилось, с чердака усадьбы Мамонтовых, где потом нашли оставленную винтовку Йоргенсена — сверху вниз, меньше сотни саженей, цель как на ладони. Недоумение вызывало лишь то, что несмотря на уйму народа на Сухаревской площади, выстрела никто не слышал.

Город тут же наводнили прокламации “Армии Свободы”, где были помянуты и “заслуги” семеновцев в день Кровавого воскресенья, когда они отличились у Зеленого моста, и разложена по полочкам экспедиция, и объяснено, почему с офицерами поступили именно так..

Вместо садиста Римана, не понесшего никакого наказание за расстрел демонстрации год назад, командовать отрядом был назначен более вменяемый офицер и усмирение Люберец и Коломны прошло без эксцессов — войска прибывали на станцию, обыскивали поселки, реквизировали какое-нибудь оружие и делали десяток-другой арестов, поскольку дружинники заблаговременно покинули опасные места. Оказалось, выполнить задачу можно и без убийств, стоило только по башке настучать.

— Ну что, Николай Константинович, как ваша избирательная кампания?

Ну разумеется, никакой реакции. Солидный двадцативосьмилетний юрист выпадал из действительности в своем обычном стиле, разве что руки продолжали теребить брелоки на цепочке от мозеровских часов. После женитьбы Коля отключался от происходящего точно так же, как и до, только причиной была не очередная влюбленность, а недавно родившаяся дочка.

— Коля!

— Да-да, Михаил Дмитриевич, я отвлекся, — встрепенулся Муравский с глупой улыбкой счастливого человека.

— Как избирательная кампания?

— Отлично, восемь встреч, два митинга и два банкета за прошедшую неделю.

Мы выдвинули Колю в Государственную думу по городской курии как наиболее “легального” среди нас, вся его деятельность шла строго в рамках законов Российской империи. Защита арестованных, трудовые споры с фабрикантами, страховые случаи, политические процессы — всем этим занималась юридическое бюро “Правозащита”, взявшее на вооружение лозунг советских диссидентов “Исполняйте свои собственные законы!” Получалось очень неплохо, уже много раз впавший в административный восторг начальник вдруг обнаруживал вокруг себя десант из пяти-шести крючкотворов, щелкоперов и бумагомарак, а чуть позже лишался места или был вынужден компенсировать содеянное тем или иным способом. Щит и весы, эмблему бюро, знали по всей стране, вот и сейчас она красовалась на колиных серебряных запонках. Контора еще и неплохо зарабатывала на купеческих и дворянских недорослях, коих множество подалось в революцию не по убеждению, а ради моды, и почти все они рано или поздно обнаруживали себя в лапах полиции. Были и другие источники дохода, и хоть в составе не было таких ярких адвокатов как, например, Плевако (с которым мы прекрасно работали по кооперативам), это компенсировалось широтой охвата и системным подходом.

Ну и популярность “Правозащиты” была на высоте, причем не только среди рабочих и крестьян, но и среди “кадетской” публики — городской интеллигенции. Вот мы и решили, чего им голосовать за Милюкова да Львова, пусть лучше проголосуют за наших юристов и сейчас в разных городах и весях баллотировалось аж тридцать пять сотрудников Муравского с ним самим во главе.

Вообще, хитрозадая система цензов была построена так, чтобы отсечь от выборов в первую голову самых оппозиционно настроенных — молодежь и неимущих, и дополнена замороченными многоступенчатыми выборами по куриям. Авторы сего дивного избирательного закона предполагали, что это позволит провести в думу в основном состоятельных сторонников, или как минимум не противников самодержавия.

Однако, на каждую хитрую гайку найдется болт с резьбой. Крестьянская курия была почти целиком наша, ее пронизывали ячейки эсеров и артели, во главе “земледельческого” списка шли Савелий Губанов и можаец Василий Баландин, а за ними еще чуть ли не сотня из числа “комсостава” артелей.

Неплохо обстояли дела и в рабочей курии, где агитировали эсдеки, разворачивались разрешенные Манифестом профсоюзы и где мы опирались на Советы уполномоченных. Даже трехступенчатая система выборов оказалась не преградой для грамотно организованного движа.

В городской курии мы к тому же пошли на частные соглашения с кадетами — где-то они сняли своих кандидатов в нашу пользу, где-то наоборот. В нескольких местах мы даже агитировали за наиболее “приличных” кадетов — профессора Вернадского, ректора Московского университета Мануилова, земского врача Шингарева, по старой памяти — за бывшего марксиста Струве.

Только в курии землевладельцев нам однозначно ничего не светило. Но там, как ни странно, было сильное влияние кадетов, поскольку многие некрупные помещики активно работали в земствах и либеральный дух был им вовсе не чужд.

— Господа, прошу к столу, — в приоткрытую дверь вплыла Наталья, Коля вскочил, следом поднялся и я и мы отправились в столовую, где нас уже дожидались за столом Митяй и лаборант Жекулин.

Под закуску и стопку смирновской мы продолжили прерванное обсуждение.