Страница 6

Дверь квартиры закрылась с тихим, герметичным щелчком. И тут меня накрыло — не просто тишиной, а гулкой, безжизненной пустотой, которая казалась громче любого уличного шума. Моя крепость. Мое святилище.

Высокие, выбеленные потолки, строгие линии минималистичной мебелии цвета слоновой кости, панорамные окна, за которыми медленно сгущались зимние сумерки, — всё здесь было безупречно, стерильно и совершенно бездушно. Каждый предмет находился на своём месте с почти геометрической точностью. Ни пылинки, ни соринки, ни случайно сдвинутой подушки. Этот порядок был плодом многолетнего труда и единственной гарантией моего спокойствия.

На секунду я закрыл глаза. В ушах ещё звенел ядовитый шепот моих же собственных слов, брошенных Каллисто. «Параноидальная бдительность». Я содрогнулся. Не от раскаяния — от стыда. Стыда за потерю контроля. Судья не должен позволять эмоциям диктовать вердикты, даже в быту.

Я скинул с себя судейский костюм, но не стал его вешать. Держал его перед собой, как окровавленную улику. Чёрное масляное клеймо на плече смотрело на меня в немом обвинении. Драгоценная ткань, последняя тонкая нить, связывавшая меня с призраками моей семьи, была осквернена. Я не почувствовал горя. На кой черт я вообще надел её сегодня, зачем вышел в ней на улицу?

— Чёртов Бруно, — бросил я без особого жара. Мысль была плоской, как констатация факта в протоколе: «В результате неосторожных действий обвиняемого, предмету материальной ценности нанесены повреждения». Сегодня всё было чёртовым. День вынес приговор моему спокойствию, и я проиграл.

Бросил мантию на ближайший стул, где она обвисла бесформенным, печальным тряпьем. Силы покинули меня окончательно. Разберусь с этим позже. Или не разберусь. Какая разница?

Прошёл в гостиную к панорамному окну, за которым уже зажигались огни чужого праздничного города. Достал из серебряного портсигара сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал неприлично громко в тишине. Я закурил, сделав первую, глубокую, почти болезненную затяжку. Горячий, горький дым заполнил лёгкие, на мгновение затуманив зрение. Сигареты — мои верные, молчаливые, ядовитые компаньоны. С ними я и проведу этот вечер. Как и все предыдущие. Это был единственный ритуал, которому я позволял себе предаваться без угрызений совести.

Затем, движимый механической привычкой, направился на кухню. Холодильник гудел в тишине. Внутри, на идеально чистой полке, лежала единственная порция паштета из фазана. Я достал его и поставил разогреваться. Действия были отточены, лишены смысла. Процесс ради процесса.

И именно в этот момент раздался звонок. Явно не телефонный - кто-то звонил в дверь. Вот только кто? Я никого никогда не ждал.

Я замер посреди кухни, лапа застыла в воздухе. Сердце сделало один тяжёлый, неприятный удар где-то в горле.

Звонок повторился. Ещё настойчивее. И сквозь толстую дверь донёсся смех. Неприличный, громкий, радостный. Сразу несколько голосов.

В его голове что-то щёлкнуло. Холодная, острая сталь воли пронзила усталость. Я медленно выпрямился. Морда стала каменной маской и я ринулся к двери. В висках застучала молоточками начинающаяся головная боль.

Я не смотрел в глазок и просто резко, с силой распахнул дверь, движимый мыслями, что кто-то из соседей пытается пошутить.

И тут чужой мир ворвался в его.

На пороге, залитые светом из коридора, стояли они все. Картина была настолько сюрреалистичной, настолько чужеродной для моего выхолощенного пространства, что на секунду я подумал: не галлюцинация ли это от усталости?

Частица Души в блестящем, пластиковом ободке с пришитой звёздочкой. Её глаза сияли.

Рядом стояла Элис — на её шее мигала та самая гирлянда, красные и жёлтые огоньки отражались в её широких, всё ещё немного испуганных глазах. Украшение, едва не ставшее удавкой, теперь было её самым весёлым ожерельем.

Бруно. Огромный, неуклюжий, в самодельных оленьих рогах из веток и мишуры. На его шее болтался дурацкий колокольчик, который звенел при каждом движении. В его лапах — бутылка какого-то немыслимого игристого с кричащей этикеткой.