Страница 2

Браслет на его запястье слабо мигнул. Сканирование показало мощный, нестабильный биосигнал. Не человеческий. Не из списка разрешенных к инкубации образцов. Что-то пошло не так. Что-то выжило в том аду. Кирк замер. Страх, холодный и острый, пронзил его апатию. Он должен был уйти. Сейчас же. Пока есть силы. Пока его не обнаружило… это. Но что-то удерживало его. Профессиональное любопытство? Жажда увидеть хоть какую-то жизнь, кроме своей угасающей? Или просто не было сил двигаться дальше?

Он медленно, преодолевая боль и слабость, сполз по осыпающемуся склону к зияющему разлому в корпусе «Олимпа», откуда доносился рев. Заглянул внутрь. И увидел его.

Существо уже стояло на четвереньках. Оно было больше, чем Кир ожидал. Массивное, неуклюжее, дрожащее всем телом. Его единственный глаз, огромный и мутный, как у новорожденного котенка, но уже пугающе осмысленный в своей слепой ярости, безуспешно пытался сфокусироваться. Кожа на коленях и костяшках кулаков была содрана в кровь. Оно ревело, широко открывая беззубый рот, и этот рев был воплем голода, холода и невыносимой боли от каждого движения, от каждого вдоха едкого воздуха.

Техник замер. Его рука инстинктивно потянулась к браслету. Поврежденный, он все еще мог выдать импульс энергии, достаточный, чтобы убить… или хотя бы оглушить. Это был бы акт милосердия. Прекратить страдания этого несчастного существа, рожденного в агонии умирающего корабля. Оно было ошибкой. Опасной ошибкой.

Но Кирк не нажал кнопку. Он увидел в этом единственном, мутном глазу не просто слепую ярость. Он увидел страх. Такой же, как его собственный. Страх существа, брошенного в мир, который для него был сплошной болью и угрозой. Кто он такой, чтобы решать? Он сам был живой ошибкой этой катастрофы. Его браслет слабо мигал, напоминая о его собственной, стремительно угасающей жизни. Он так же был одинок, так же был чужд этому миру.

Существо повернуло свою массивную голову в сторону шелеста, который издал Кирк, сползая по камням. Мутный зрачок уставился в его направление, не видя, но чуя. Оно зарычало глубже, низко, предупреждающе. Инстинкт самосохранения пересилил боль. Оно втянуло голову в мощные плечи, приняв угрожающую позу, хотя само едва держалось на ногах.

Кирк отшатнулся. Не от физической угрозы – он был еще слишком далеко – а от этой волны первобытного ужаса и агрессии, исходящей от новорожденного монстра. Милосердие испарилось, растворилось в животном страхе. Он не мог помочь. Он не хотел умирать здесь, в грязи, растерзанным этим… этим.

Он отполз. Быстро, неловко, цепляясь за камни, чувствуя, как предательски дрожат его ноги. Он не оглядывался. Он слышал, как рев за его спиной сменился настороженным, фыркающим звуком, а затем – тяжелыми, неуклюжими шагами, удаляющимися вглубь разрушенного отсека. Существо ушло. Искало свою боль в другом месте.

Кирк выполз на солнце, на склон горы. Он лег на спину, глядя в бескрайнее, чуждое голубое небо. Воздух Эллады, чистый и холодный, обжигал его легкие. Он поднял руку с потухшим браслетом. Технология. Порядок. Контроль. Все это лежало в руинах там, внизу. А наверх выбралось лишь чудовище, рожденное хаосом их падения. И он сам, умирающий обломок цивилизации. Он беззвучно закашлялся, и на губы выступила темная, вязкая пена. Глаза закрылись. Движения браслета окончательно замерли.

Полифем (имя, которого он никогда не узнает, лишь кличка, данная позже напуганными пастухами) брел по темным, гулким коридорам «Олимпа». Боль была его миром. Боль в легких от непривычного воздуха. Боль в мышцах от невероятной тяжести собственного тела, к которой он не был готов. Боль в ладонях и коленях от острых камней и металла. Боль от голода, сосущая и невыносимая, разрывающая его изнутри.

Его единственный глаз постепенно прояснялся. Мир представал перед ним расплывчатыми, гигантскими тенями, полными резких, угрожающих очертаний. Он видел свет – тусклый, мерцающий, пробивающийся сквозь щели вверху, и он жёг его сетчатку. Он видел движущиеся тени – крысы, огромные и наглые, сновавшие по обломкам, и они пугали его. Он слышал звуки – скрежет металла, вой ветра, писк грызунов, и каждый звук бил по его неразвитому мозгу, как молот. Он не понимал ничего. Он знал только потребность: потребность в тепле (но вокруг был холод камня и металла), потребность в безопасности (но каждый угол таил угрозу), потребность в пище.

Инстинкт гнал его вперед, к свету, к потоку воздуха, который нес менее едкие запахи. Он спотыкался, падал, снова поднимался, оставляя на острых краях капли своей темной, густой крови. Он пробирался сквозь развороченные переборки, через завалы, мимо ужасающих останков того, что когда-то было его создателями – замерзшие, обугленные фигуры в серой одежде не вызывали в нем ничего, кроме смутного отвращения и страха. Он нашел узкий лаз, заваленный обломками. Свет оттуда лился сильнее. И запах! Новый, незнакомый, но пробуждающий в нем что-то древнее, глубинное. Запах зелени, влажной земли, жизни.

Он рванулся к свету, расталкивая камни своей невероятной, пока еще неосознанной силой. Обломки поддались. Он вывалился наружу, скатившись по крутому склону, покрытому колючим кустарником, в небольшой овраг, поросший папоротником и молодыми деревцами. Солнце ударило ему в единственный глаз. Он заревел от боли, зажмурился, упал на колени. Тепло! Оно обжигало кожу, но это было иное тепло, не такое, как в инкубаторе. Более… настоящее. Воздух был другим – влажным, густым, наполненным тысячей незнакомых запахов: гниющих листьев, цветов, земли, воды где-то близко. И этот главный запах… свежей, сочной плоти? Зелени? Он не знал.

Он сидел, сжавшись в комок, дрожа, его единственный глаз слезился от яркого света. Постепенно боль утихла до терпимого уровня. Он осторожно приоткрыл веко. Мир был ослепительно зеленым и коричневым, движущимся от ветра. Тени плясали. Он услышал шорох справа. Резко повернул голову. Его зрачок, огромный и темный, сузился, пытаясь сфокусироваться.

На опушке оврага, у ручья, стоял олень. Молодой самец, с бархатистыми рожками. Он настороженно поднял голову, его большие темные глаза уставились на странное, корчащееся от боли существо. Олень замер, оценивая угрозу. Запах Полифема – запах крови, чуждой химии и первобытного страха – был ему незнаком и отвратителен.

Полифем тоже замер. Он увидел движение. Увидел силуэт. Его мозг, примитивный и перегруженный болью и голодом, связал этот образ с запахом. С запахом плоти. С запахом пищи. Жажда, сосущая все его существо, внезапно обрела форму. Цель. Не мысль, не осознание. Чистый, неконтролируемый импульс, сильнее боли, сильнее страха.

Он издал звук. Не рев, а низкое, гудящее рычание, идущее из самой глубины его огромной груди. Олень вздрогнул, сделал шаг назад.

Полифем двинулся. Не встал. Он рванул вперед из положения на корточках, как огромная, неуклюжая жаба. Его мышцы, созданные для перемещения тонн в условиях сверхтяжести, сработали с чудовищной силой и скоростью, на которые он был не способен минуту назад. Он преодолел расстояние в несколько прыжков. Олень метнулся в сторону, но слишком поздно. Массивная, окровавленная лапища Полифема настигла его, сбила с ног.

Послышался отчаянный, пронзительный визг, прерванный глухим, хрустом костей. Полифем обрушился всей своей тушей на добычу. Он не кусал. Он бил. Билом кулаком, сокрушая кости, разрывая плоть. Он зарылся лицом в теплую, трепещущую массу, его единственный глаз не видел ничего, кроме красной пелены голода и боли, которая на миг отступила перед яростным удовлетворением инстинкта. Он рвал мясо зубами (клыки уже прорезались сквозь десны, острые и крепкие), глотал куски, давясь, не чувствуя вкуса, только заполняя ненавистную пустоту внутри. Кровь оленя смешивалась с его собственной кровью на содранных костяшках.