Страница 53

Так что я не могу сказать, что через пять или через десять лет меня будут знать главным образом, к примеру, как драматурга. И тем более не возьмусь судить о том, в какой ипостаси буду известен через двадцать или тридцать лет.

Приятно было отметить, что сказанное мной получило живой и позитивный отклик именно среди молодежи. А вот лица тех аксакалов, что на первом ряду сидели, так и остались непроницаемыми. И мне даже показалось, что часть из них точно не одобрила услышанное, хотя могу и ошибиться. А вот молодежь в зале на полном серьезе сказанным заинтересовалась.

И именно с одного из задних рядов я получил следующий вопрос.

— Ивлев-сан, а как вы относитесь к экспериментам в драматургии? Или вы приверженец классической драматургии?

— Не возражаю против экспериментов. Но вы правы, я приверженец классической драматургии. Я вовсе не считаю, что классическая пьеса и в целом театральное искусство выиграют, если кто-то возьмет пьесу Шекспира, но играть ее будут актеры, к примеру, в полностью обнаженном виде. Да, конечно, это можно выдать за новые веяния в искусстве, эксперимент в области драматургии. Но, извините меня, вряд ли те глубокие вещи, которые Шекспир вкладывал в содержание своих текстов, смогут с такой же силой прозвучать, когда все будут высматривать преимущественно, у какой из актрис задница получше выглядит.

Тут я остановился, давая все перевести Анастасии, и продолжил только тогда, когда смех в зале отгремел.

— Актер — это всего лишь средство, посредством которого режиссер доносит публике смыслы, вложенные в текст классиком. И этот текст может звучать в современности немножко иначе, чем в шестнадцатом или семнадцатом веках, потому что жизнь очень сильно изменилась. Но он все же должен звучать. И обязанность режиссера, когда он работает с классическим искусством, концентрироваться именно на этом, а не отвлекать зрителей от того содержания, которое великий классик вкладывал в свой текст.

— Удивительное дело, — когда я закончил, тут же сказал сидящий с нами на сцене японец, — видеть столь молодого культурного деятеля, который так консервативно настроен.

Ну на это я просто улыбнулся и развел руками. Понял уже по Японии, что этот жест здесь вполне себе понимают именно в том смысле, который я в него вкладываю. Нет каких-то культурных различий по нему.

Не отвечать же мне в самом деле, что я уже, с учетом своей новой жизни, больше шестидесяти лет прожил в общей сложности. Так что да, само собой, что я больше консерватор, чем революционер, который рвется все изменить и полностью уверен, что и Шекспира он может переделать так, что пьеса лучше станет. Да черта с два… Драматурги уровня Шекспира не каждое столетие рождаются…

Много еще разных вопросов было. Но что порадовало, что в этот раз почти без провокаций обошлись.

Только одна и была. Один из старичков на первом ряду спросил меня, что я думаю о работах Солженицына. Ну как же без этого-то обойтись, конечно, учитывая, что Солженицына как раз недавно совсем из СССР с треском выперли.

Я, улыбнувшись, сказал, что не читал никаких произведений этого писателя, предположив, что он гораздо больше популярен за пределами Советского Союза, чем в нем, причем главным образом по политическим причинам, выгодным тем странам, в которых не любят СССР.

После огромного количества провокационных вопросов, что мне задали как в Токийском университете, так и на вчерашнем мероприятии в ассоциации, это было даже удивительно. Всего один такой вопрос на три часа нашего общения.

Ну а затем всю молодежь отпустили, а меня с японскими аксакалами с первого ряда в ресторан повезли на ужин.

Ресторан снова очень серьезным и пафосным оказался. Но главное, что меня с переводчицей угощали, как и в прошлые разы, не давая мне никакой возможности потратить то огромное количество йен, которое у меня на руках уже.