Страница 3

Я отошёл к окну. За стеклом - вечерний свет, мягкий, почти детский. Синие тени ложились на горы, и весь мир казался торжественно спокойным. А внутри - шум, лихорадка, напряжение. И я вдруг понял: игорный дом - это маленькая модель мира без любви.

Внешне - красота.

Внутри - эгоизм.

Игроки здесь напоминают мне тех людей, которые громко говорят о любви к «человечеству» - как о некоем величественном образе, о мечте, о высшей идее. Но попробуй попросить их простить, выслушать, потерпеть одного-единственного человека - и душа их вдруг сжимается. Потому что любить кого-то конкретного - значит выйти из самого себя, перестать смотреть на мир только глазами самого себя.

А страсть - особенно такие глубокие, как игра или разврат - делает человека настолько сосредоточенным на себе, что ближний становится шумом, помехой, раздражением.

Любовь требует внимания. Страсть - поглощения.

Я вернулся к столу, и вдруг мне показалось, что стою перед зеркалом. Не физическим - внутренним. В каждом из этих людей я видел себя: своё желание любить «всех» и нежелание любить «кого-то», своё стремление к идеалам и неспособность дотронуться душой до ближнего.

Христианство - религия ближнего, а не человечества. Христос не говорил: «Возлюби человечество». Он говорил: «Возлюби ближнего». Того, кто стоит рядом. Того, кто неприятен. Того, кто слаб. Того, кто раздражает, кто страдает, кто не знает, что делает.

Играть в любовь легко. Любить - почти невозможно.

Когда я вышел из игорного дома, вечер в долине был прохладен и прозрачен. Ветер доносил запах сосен, и всё вокруг дышало такой чистотой, что становилось стыдно за то, что только что видел - и за то, что видел в себе. Я понял: настоящий игрок - не тот, кто ставит деньги, а тот, кто ставит своё сердце на карту собственных страстей.

И проигрывает в этом - почти всегда.

Так я впервые увидел, что любовь к человечеству может быть величайшим самообманом.

А нелюбовь к одному ближнему - величайшим грехом.

+

Свобода и Инквизитор

+

С утра, ещё до рассвета, я вышел на набережную Фонтанки. Петербург дышал своей вечной сыростью, будто и впрямь каждый камень здесь помнит человеческие грехи, переживания и тайные колебания, о которых никто не решается говорить. Туман, как серое покрывало, ложился на воду, и мне показалось, что весь город пропитан какой-то невидимой тоской - не злой, но давящей, гнетущей, как мысль, от которой не уйдёшь.

Я давно заметил: именно в такой туман душа моя становится особенно открытой для странных вопросов. На вид - обычных, но внутри разламывающих всё человеческое устройство. И вот сегодня, ступая по влажным каменным плитам, я вдруг поймал себя на мысле, что снова возвращаюсь к той самой дилемме, которая мучает меня уже годами: что же страшнее - свобода без Бога или Бог, который будто бы ограничивает свободу?

Петербург любит такие думы. Он словно сам подталкивает к ним: город контрастов, борьбы, скрытого жара под ледяной коркой. Здесь каждый прохожий - маленький подпольный человек, который таит в себе то, чего страшится признать.

Я останавливаюсь на мосту, и сквозь ветреную мглу над водой поднимается один образ - Великий Инквизитор. Да, именно так: не святой старец, не Христос, не кающийся грешник, а он - мрачная фигура, которая, кажется, знает все тайные ходы человеческой души. В тумане образ его стал почти зримым, и я почувствовал знакомую тяжесть: это тот разговор, от которого нельзя уклониться.

Инквизитор - это не выдумка Ивана Карамазова. Нет. Он живёт в каждом из нас. И в каждом петербургском дне, полном невидимых сделок с собственной совестью.

Я помню, как впервые понял: его легенда - не о церкви, не о средневековых кострах, а о человеческом страхе перед свободой. Человек, по мысли Инквизитора, слаб, труслив, ищет не истины, а покоя. И если честно - разве не так? Мне самому порой хочется тихой, устроенной жизни, лишённой тяжких выборов, мучительных сомнений, дикого ветра, который рвёт душу и требует ответа. Мне хочется ясных правил, мягкого и уютного рабства - лишь бы не та страшная свобода, в которой каждый шаг может привести к пропасти.