Страница 4

Вы думаете - гордая? Гордая?! Да она была горда, как горда бывает только та, кого раздавили сапогом и кто всё-таки встал и пошёл, шатаясь, но с высоко поднятой головой, чтобы никто не увидел слёз. Гордость её - это была не гордость, а крик: «Не подходите! Я сама себя презираю сильнее, чем вы можете меня унизить!» Детская, страшная, последняя защита. Она отталкивала всех заранее - и князя, и Рогожина, и меня самого, - чтобы не успели оттолкнуть её. Потому что она уже знала, знала до тошноты, до дрожи в коленях, как это бывает - когда тебя оттолкнут.

Я её видел впервые… нет, не в романе - раньше. Ещё до того, как начал писать. Она прошла мимо меня по Невскому - в чёрном платье, в простой шляпке, одна, в толпе, и вдруг обернулась. И я замер. Потому что в этом повороте головы было всё: и «спасите меня», и «не смейте ко мне прикасаться», и «я уже мертва, оставьте меня». И глаза - Боже мой, какие глаза! Такие глаза бывают только у тех, кого оскорбили в самом святом, в самом детском, в самом беззащитном. Она несла в себе этот оскорблённый детский взгляд до конца дней своих.

Тот человек… Тот, первый… Как его… Тоцкий, да. Он не был злодеем из мелодрамы. Он был хуже. Он был обыкновенным. Обыкновенным господином с прекрасными манерами, с деньгами, с положением. Он посмотрел на неё, на двенадцатилетнюю девочку, и решил, что может её купить. Не тело даже - душу. Он купил её стыд. Он научил её смотреть на себя его глазами - глазами владельца. И она поверила. Поверила, что она - вещь. Красивая, дорогая, но вещь. И с тех пор вся жизнь её стала одним бесконечным, мучительным доказательством: «Да, я - вещь. Смотрите. Восхищайтесь. Покупайте. Только не смейте притворяться, что я человек».

Вот почему она так смеялась - этим страшным, резким, почти истерическим смехом. Это был не смех - это был вой. Она смеялась над собой громче всех, чтобы никто не успел посмеяться первым. Она бросала деньги в лицо, разбивала жизни, ломала судьбы - не из жестокости. Из боли. Из невозможной, невыносимой боли человека, который хочет крикнуть: «Я не виновата!», но не может - потому что ей с детства вбили в голову: «Ты виновата. Ты сама позволила. Ты сама».

Князь Мышкин… Ах, князь… Она его боялась больше смерти. Потому что он смотрел на неё и видел - не падшую женщину, не красавицу, не жертву - он видел душу. Чистую. Светлую. Несмотря ни на что. А она-то знала, знала, что нечиста! Что испоганена! Что недостойна! И когда он говорил ей говорил: «Вы добрая, вы страдаете», - она не верила. Не могла поверить. Потому что поверить - значило бы простить себя. А простить себя она не имела права. Её приучили, что прощение - не для таких, как она.

Рогожин… Рогожин был ей понятен. Он тоже был израненный, тоже обезумевший, тоже не мог иначе. Он не предлагал спасения - он предлагал погибель вместе. И она пошла. Потому что погибнуть вместе - это всё-таки не одной. Потому что в его безумных глазах она видела своё отражение - такое же чёрное, такое же отчаянное. «Вот, - говорила она себе, - вот кто я на самом деле. Вот моё настоящее лицо. Не княжеское - рогожинское».

Я её убил. Да, да, не отпирайтесь - я её убил. Потому что не смог, не сумел, не хватило у меня сил вытащить её из этой бездны. Я всё писал, писал, пытался хоть на бумаге спасти - а она ускользала, ускользала… И в конце осталась лежать под простынёй, с ножом в сердце, с этим последним, страшным, почти умиротворённым выражением лица. Как будто наконец-то успокоилась. Как будто наконец-то позволила себе умереть - потому что жить было невыносимо.

Иногда я просыпаюсь среди ночи и слышу её шаги. Она ходит по комнате. Останавливается у окна. Смотрит на меня. И молчит. И в этом молчании - всё. Всё, что я не успел ей сказать при жизни.

Если бы она хоть раз… хоть один-единственный раз она смогла бы выговорить: «Я не виновата…» Если бы кто-то - я, князь, Бог - сумел бы донести до неё эту простую, страшную правду… Но нет. Не сумели. Не дошло. Осталась она - вечная рана. Вечное обвинение. Вечный крик в пустоту.

И всё-таки… всё-таки я скажу вам по самой великой тайне: она была святой. Да, святой! Святой падшей женщины. Потому что в ней до конца, до последнего вздоха жило то, что не убивается никаким позором - живая, страдающая, неумирающая душа. И эта душа смотрела на меня из-под всех масок, из-под всего цинизма, из-под всей ярости - и просила: «Увидь меня. Увидь…»

Я увидел. Поздно. Но увидел.

Прости меня, Настенька. Прости. Прости нас всех.

+