Страница 5

А жить с этим - как?

Я скажу тебе - только не смейся. В остроге, среди вони, тесноты, ругани - по утрам я шептал: «Господи, я - создание Твоё. И в глубине меня - Ты». Это удержало меня от безумия. А когда ярость хватала за горло - я смотрел человеку в глаза и говорил: «И в тебе - тот же образ». И ярость стихала.

Так и ты. Когда тебя хвалят - не верь. Когда унижают - тоже не верь. Веруй одному: ты - икона. Закопчённая, треснувшая, но икона. И вся твоя задача - не дать ей разбиться.

Вот, посмотри - мост раскрывается над Невой… огни дрожат, словно сами ищут отражения. И я чувствую в этот миг - да, здесь, среди ветра и сырости! - то самое, что понял много лет назад:

«Я - не сам по себе. Во мне - Он».

И это уже ничем не разрушить. Ни людьми, ни судьбой, ни собственной нашей подлостью.

Пойдём дальше… Здесь ветер крепче, но сердце - тише.

+

Underground

+

Был сегодня в одном углу, в одной норе, или, лучше сказать, в склепе, под самыми сводами Петербурга. Меня влекло туда то же чувство, которое заставляет пристально всматриваться в язву, трогать больной зуб языком, - чувство болезненное, унизительное и оттого еще более непреодолимое.

Воздух в его конуре, затерянной в одном из дворов-колодцев, был густой, спертый, пропитанный кислым запахом немытого тела, дешевого табака и той особенной духовной плесенью, что прорастает в душах, навеки отлученных от солнца. Дверь скрипнула, точно стонет загнанная в угол тварь. Он сидел на продавленном диване, похожем на разворошенную могилу, - худой, желчный, с лицом, изборожденным не годами, но бесконечной, въевшейся злобой. Казалось, сама плоть его истлела от парадоксов, что копошились в этой голове. Руки его, длинные, нервные, беспрестанно комкали какую-то смятую бумажку - вероятно, те самые «записки», что стали его исповедью и местью миру.

Увидев меня, он вздрогнул, судорожно подался вперед, но тут же, с отчаянным усилием, откинулся, фыркнул и махнул рукой - жест, полный презрительного снисхождения и мучительной неловкости.

- Ха-ха-ха! - разразился он хриплым, надтреснутым смехом. - Вот ты и явился, милостивый государь! Этот... поверхностный человечек с улицы, с вопросами о «покаянии»! Неужели думаешь, что я, этот мерзкий червь подполья, стану проповедовать, как твой Зосима? Лить слёзы умиления и твердить: «Кайся, брат, кайся!»? Нет, нет, милый мой! Я не каюсь - я упиваюсь своей нераскаянностью, я жую её, как старую корку, и она горька, о, как горька! Но раз уж припёрся - садись. Я скажу тебе о покаянии, но по-своему, со всей голой жизненной правдой, чтоб ты ушёл отсюда с тошнотой в душе!

Он говорит, а я слушаю, и холодный ужас охватывает меня. Ужас не перед безумием, а перед логикой, доведенной до своего чудовищного предела.

- Вы говорите - «покаяние - дверь», - язвительно продолжает он, впившись в меня колючими глазками. - Прекрасно! Допустим. Но что за дверь? В рай? В очищение? Фу, какая пошлость! Это дверь в ту же комнату, только входишь в нее не гордым хозяином, а пришибленной собачонкой, которую высекли и которая виляет хвостом в надежде на подачку! Вы думаете, Родька, став на колени перед Сонькой-проституткой, стал счастлив? Он стал нищим духом! Он сломал себя об колено собственной теории и променял свою страшную, великую боль - на утешительную ложь! Он предпочел быть счастливой свиньей, нежели несчастным Сократом!

Он переводит дух, и в его взгляде мелькает странная, парадоксальная жалость - то ли к себе, то ли ко мне.