Страница 7

- А ты хочешь мира, - ответил я, - где добро было бы обязательным. Но тогда исчез бы сам человек. Бог не отменяет свободу, потому что, отменив её, Он уничтожил бы и образ Свой в человеке. Ты обвиняешь Бога именно в том, что Он не сделал тебя марионеткой.

Иван молчал. В этом молчании было больше крика, чем в самых громких словах.

Мне вдруг вспомнился Иов - не как пример смирения, а как человек, дерзнувший говорить с Богом из самой глубины боли. Его ропот был не отрицанием, а жаждой встречи. И я понял: ропот - это не просто недовольство. Это крик души, которая не может молчать, потому что ещё верит. Неверующий не ропщет - он безразличен. А ропщущий продолжает говорить, пусть даже сквозь слёзы и обвинения.

- Твой крик, Иван, - сказал я, - это не неверие. Это вера, не нашедшая примирения. Но в нём есть опасность: ты хочешь, чтобы Бог победил зло без твоего участия. Ты требуешь спасения без креста.

Он медленно опустился на стул.

- А если я не могу иначе? - спросил он глухо.

- Тогда твой ропот должен пройти дальше, - ответил я. - Он должен быть распят. Не уничтожен, а преображён. Пока ты борешься с Богом, ты остаёшься в одиночестве. Но когда начнёшь бороться с собой - откроется возможность соработничества. Не против Бога - а вместе с Ним - против зла.

Я вдруг ясно ощутил присутствие Алёши - не как фигуры, а как дыхания, как тихого согласия, разлитого в воздухе. Иван - ум, Алёша - сердце. Один требует объяснений, другой принимает без них. Но оба ищут, и в этом поиске заключена вся трагедия и вся надежда человека.

- В каждом из нас, - сказал я, - живут оба. И если ум не будет распят, сердце станет слепым. А если сердце будет отвергнуто, ум станет жестоким.

Сон начал светлеть, и это было страшнее тьмы. Я понял, что приближается пробуждение.

- Что будет потом? - спросил Иван, глядя прямо на меня впервые за весь разговор.

- Потом, - ответил я, - ты перестанешь искать ответы. Ты начнёшь искать Лицо.

Он кивнул. И всё стихло. Не потому, что боль исчезла, а потому, что в ней впервые мелькнул смысл.

Я проснулся - и не проснулся. Комната была пуста и в то же время наполнена тишиной, в которой кто-то жил. И я понял: ропот может стать молитвой, если пройти через него до конца, а свобода - вновь стать любовью, если перестать превращать её в обвинение.

+

Вера мертвых

+

- Знаешь ли ты, брат мой, что такое Петербург осенью? Город-призрак, раскинувшийся на костях болот, где Нева течёт, как кровь из не зажившей раны мироздания. Ветер с Финского залива несёт не листья, а обрывки забытых молитв, а в душах - те же листья, увядшие, без корня. Я сижу у окна, в этой паучьей норе, где тени в углах гуще моих чернил, и пишу тебе. Пишу, потому что сердце колотится, как тогда, на плацу, и не могу молчать. Ты - мой единственный свидетель, ты, кто стоит на пороге своей бездны, как я стоял когда-то на пороге своей.