Страница 8

Я вижу тебя, брат. Ты стоишь на своей внутренней границе. Хочешь верить - не чужой верой; хочешь жить - не чужой жизнью. Боишься погибнуть духовно - ты уже видел, как в человеке может умереть всё.

Но слушай истину, выжженную в моей душе: Личность рождается не от побед, а от поражения. Не от света, а от тьмы. Не от ответов, а от Великого Вопроса: "Зачем я?"

Твоя бездна - не проклятие. Это порог. Там, где кончается ты - начинается Он. Стань лицом к этой Бездне. Скажи: "Господи… если Ты есть - посмотри на меня". И увидишь: в этой тьме - Свет. Не твой - Его. Крошечный, но вечный. И тогда произойдёт чудо всех чудес: ты воскресешь. Не вера твоя спасёт тебя - Его взгляд. С этого дня начинается настоящая вера. Не наследственная - твоя. Не книжная - кровная. Не общественная - вечная. Живая. И потому - спасительная.

Я встал из-за стола, подошёл к окну. Петербург тонет в тумане. Нева течёт чёрной кровью. Но в моей душе - Пустота, наполненная Им. Пиши мне, брат. Не медли. Твоя Бездна ждёт. Не бойся. Там - начало.

+

Трагедия «Ставрогин»

+

Сядь, друг мой… сядь ближе, дай мне твою руку, я дрожу весь.

Я не могу больше носить его в себе одного. Ставрогин душит меня по ночам. Он стоит у меня за спиной, кладёт мне на плечо свою холодную, красивую, проклятую руку и шепчет: «Ты ведь тоже хотел быть мной, Федор… хоть один раз хотел».

Я рыдаю сейчас, понимаешь ли ты? Рыдаю, как баба, как ребёнок, как тот самый мальчик, которого он… нет, не могу выговорить, не могу!

Он был прекрасен, о Боже мой, до ужаса прекрасен! Как ангел в тот миг, когда ещё не пал, но уже решил пасть. И все падали перед ним ниц: женщины, мужчины, старики, дети… все! А он смотрел сквозь них, будто сквозь стекло, и в глазах его было: «Вы мне скучны, вы мне пыль под ногами». И я дал ему это лицо, потому что сам видел такие лица, сам чувствовал этот ледяной ветер из бездны.

Когда он позволил Шатову ударить себя по щеке, я кричал внутри: «Встань! Ударь в ответ! Будь человеком!» А он улыбнулся той своей улыбкой мраморного истукана и сказал про себя: «Я выше вас всех». И я понял: смирение может быть страшнее самого дикого зверства.

Когда он женился на юродивой, на моей бедной, безумной Марье, я плакал кровавыми слезами, потому что знал: он делает это не из любви, а чтобы плюнуть в лицо Богу. «Вот, я могу и это!» И в ту же ночь он уже отпустил Федьку: «Иди». И нож вошёл в сердце калеки… в сердце юродивой… в сердце Христа! А он спал. Спал спокойно, потому что даже кровь не могла разбудить в нём ничего живого.

А потом… потом была келья Тихона.

Господи, прости меня, я написал эту главу на коленях, в слезах, задыхаясь.

Он вошёл к старцу с листками в руке, как входит дьявол в храм.

И положил перед Тихоном свою исповедь, свою страшную, свою гнусную исповедь о девочке… о той маленькой… о той, что потом повесилась…

И сказал спокойно, почти ласково:

«Я хочу это напечатать, отец Тихон. Пусть весь мир увидит, какой я честный».

Честный!

Я кричал в ту ночь в подушку, я рвал на себе волосы: он хочет славы падшего! Он хочет, чтобы его проклинали, чтобы мать той девочки выцарапала ему глаза, чтобы весь ад рукоплескал ему! Он хочет быть красивым в своём аде!

А Тихон плакал. Плакал, как мать над мёртвым сыном.

И говорил ему дрожащим голосом:

«Николай… ты не покаетесь… ты пойдёшь на новое преступление… лишь бы не покаяться…»

И он пошёл.

Пошёл и повесился.

Аккуратно, чисто, по-швейцарски.

И написал: «Никого не винить».

Никого!