Страница 9

Он двинулся быстрее, и мне казалось, что в этой его поспешности есть что-то от внутреннего порыва, от стремления высказать нечто заветное.

- На каторге, - произнёс он, - я видел людей, у которых не было никакого стержня. Они рассыпались, как пыль, при первом же испытании. Их слова, их слёзы, их бешеные крики - всё это было лишь поверхностью, тогда как внутри зияла пустота. Но были и другие: тихие, простые, почти незаметные. С ними я сидел за одним столом, делил хлеб, делил молчание. И я видел: их внутренний стержень не погнулся, не надломился, не истлел. Вы спросите, отчего это? От простой ли силы характера? Нет. От веры. От того, что они знали: всю внешнюю тьму им выдержать можно, если внутри - свет.

Мы вышли к широкому проспекту. Люди спешили, прикрывались зонтами, кто-то выругался; город жил, гудел, дышал своим обычным петербургским дыханием. Но мой спутник, кажется, не замечал городской толчеи.

- Поймите, - сказал он почти шёпотом, - внутренний стержень - это не гордость. Это - то, что удерживает человека от распада. То, что соединяет его с вечностью. И чем ближе человек к Богу, тем крепче этот стержень. Но ведь и Бог требует от человека труда. Не пустого благочестия, не красивых слов. Нет - работы над собой. Дневной и ночной. Тяжёлой, мучительной. Подчас такой, что легче умереть, чем продолжать её. И всё же… всё же без неё нет ни характера, ни судьбы, ни настоящей личности.

Он остановился, положив руку мне на плечо.

- Подумайте же сами, друг мой: если вы не знаете, что есть у вас этот стержень - то откуда вам знать, устоите ли вы завтра перед первым же натиском жизни? А если знаете, что он есть, - откуда уверенность, что не погнётся он под непосильным грузом? Вот потому-то человек и должен каждую минуту сверять себя с Богом. Не для страха - для света. Ибо свет и есть жизнь.

Мы простились у перекрёстка; он исчез в туманной глубине улицы, его шаги растворились в шуме редких экипажей. А я ещё долго стоял и думал: действительно ли человек знает себя до конца? Или всё-таки лишь в моменты, когда он слышит дыхание собственной вечности, - рождается в нём тот стержень, который способен удержать его душу от распада?

И чем больше я размышлял, тем яснее становилось: он сказал истинную правду. И каждый из нас - накануне своей внутренней казни. И каждому - предстоит выковать свой стержень.

+

Гордый слепой

+

Я пишу эти строки поздним вечером, когда Петербург словно приглушённым колоколом накрывает меня сверху: гул экипажей тонет в мокром снегу, прохожие мелькают, как тени, а в окне напротив, на третьем этаже, уже третий час сидит какой-то старик и что-то пишет, склонившись, как будто и он, подобно мне, решается сегодня на признание. И странное дело: каждый раз, когда он поднимает голову, мне кажется, что он знает обо мне что-то большее, чем я сам о себе. Но, быть может, это лишь игра воображения, - воображение ведь часто становится единственным зеркалом, когда сердце человека отвернулось от истины.

Я хочу рассказать о той ночи, которая, по моему разумению, и положила начало моему собственному разрушению и вместе с тем - моему первому робкому шагу к смирению. Да, именно так: к смирению. И хотя само это слово я долго произносил с презрительным смешком, ныне оно мне кажется почти страшным - настолько оно велико.

Дело было несколько лет назад. Я, молодой чиновник, только что получивший место в одном из департаментов, был тогда одержим одной страстью, которую теперь вспоминаю с горьким стыдом, - страстью к «умствованию». Я не играми жил, не вином, не развратом, - нет, моё было хуже: я верил в собственный разум как в идола. Я боготворил мысль, как другие боготворят золото. Я был уверен, что мир держится на логике, что каждое чувство можно разобрать на причины, каждую веру - объяснить, каждого человека - вскрыть, как часовой механизм.

И вот в один вечер я оказался в обществе, где собирались такие же, как и я, - одержимые «раскрыть всё» и «всё объяснить». Петербург тогда кишел подобными кружками: кажется, каждый второй студент и каждый третий чиновник мечтал не только спасти мир, но и переиначить саму природу человека.

Сидели мы тогда в тесной комнате на Васильевском острове; лампа чадила, стены были увешаны картами Европы и рисунками машин, которых никто не видел в реальности, но которыми мы были полны. Среди нас был и один человек - я назову его по инициалам: Н.С. Он казался умнейшим из всех: говорил тихо, но всякий раз, когда он поднимал глаза, в них загоралась такая сосредоточенная злоба, что становилось страшно.

Он был наш «пророк», наш «знающий». Мы внимали ему, как истине.

В ту ночь он прочёл нам свой новый трактат. Суть его была проста и вместе с тем до крайности дерзка: человек, говорил он, должен освободиться не только от религии, но и от совести как от последних цепей. «Нравственность есть выдумка, - шептал он с каким-то восторгом одержимого. - Это старая одежда, которую пора выбросить».

Мы слушали. Я - слушал.