Страница 10

Но есть и другая сила - тихая, смиренная, как девочка Таня. Сила, которая одним только взглядом рушит самые хитрые теории. И я знаю: это - голос Христа в сердце человека.

И если мы перестанем его слышать, то ни кружки, ни трактаты, ни самые гениальные конструкции нашего рассудка не удержат нас от того ужаса, который я видел так пророчески ясно: от превращения человека в демона собственной гордыни.

+

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОПТИНОЙ

+

Из тетради. Простота

(Записано не для печати)

+

Сентябрь. Год не помню точно - путаюсь. Кажется, после «Идиота». Или, может быть, ещё до него - впрочем, это одно и то же.

Я приехал в Оптину не за советом - нет, это была бы ложь. Я приехал за тишиной. Но тишина - вещь страшная: в ней слышно всё. Особенно - себя.

Старец Тихон принял меня без всякой торжественности, без того особого «святого» выражения лица, которого ищут и которого так жадно ждут. Он даже не встал сразу. Сидел у стола, писал что-то мелким, неровным почерком. Я подумал: стар, устал, равнодушен. Мысль эта была глупа - и почти тотчас мне стало за неё стыдно.

- Садитесь, - сказал он, не глядя. - Вы ведь всё равно уже внутри разговора.

Эта фраза меня поразила. Я сел. Он поднял глаза - и посмотрел так, будто не рассматривал, а принимал. Не изучал, не проверял, а принимал - целиком, с тем, что есть.

И вот тут мне стало не по себе.

- Странное дело, - сказал он вдруг, - вы ведь умный человек, Фёдор Михайлович. А мучаетесь как человек, который боится быть простым.

Я хотел возразить. Даже открыл рот. Но слов не нашлось. Да и что бы я сказал? Что я сложен? Что мир сложен? Что Россия сложна? Всё это правда - и всё это уклонение.

- Простота, - продолжал он, - сегодня никому не нужна. Её любят как икону - издали. Но попробуйте жить рядом с ней.

Он усмехнулся, но без насмешки.

- Простота безоружна. А вы ведь знаете, - он посмотрел прямо, - что человек без оружия страшен.

Я вздрогнул. Безоружный - страшен? Я привык думать наоборот.

- Он страшен, - пояснил старец, - потому что в нём нет тайника. А тайник - последняя надежда гордого.

Мы замолчали. Я чувствовал, как внутри меня что-то сопротивляется, словно меня медленно, но неумолимо раздевают - не тело, а душу.

- Простота, - сказал он после паузы, - это не наивность. Не путайте. Наивность - от слабости. Простота - от силы. От внутренней цельности.

Он говорил тихо, но каждое слово ложилось тяжело, почти болезненно.

- Простота - это сердце без кривизны. Ум без лукавства. Слово без запасного смысла. Святитель Василий Великий говорил: простота - подобие Божие в душе. А Бог ведь не прячется.

Я подумал о своих героях. О тех, кого я сам доводил до бездны. И вдруг ясно увидел: больше всего я боялся простых.

- Вы ведь уже это написали, - сказал старец, словно читая мою мысль. - В «Идиоте».

Я вздрогнул снова. Это имя он произнёс без всякого акцента, почти буднично.

- Князь ваш, - продолжал он, - не глуп. Его мир считает глупым, потому что он не защищается. Он не строит обороны. Он не подозревает.

- Но ведь его уничтожают! - сказал я почти с раздражением. - Его простота - причина его страдания!

Старец посмотрел внимательно. Очень внимательно.

- Нет, - сказал он. - Его страдание - следствие чужой лжи. Простота не убивает. Она освещает. А в свете видно то, что люди скрывают даже от самих себя.

Он встал, прошёлся по келье - шаги его были медленные, шаркающие.

- Он ведь никого не обличает, ваш князь. Он просто есть. И этого достаточно, чтобы вокруг началось разложение.

Я вспомнил Пилата. Христа. Это молчание, от которого некуда деться.

- Христос ведь тоже был прост, - сказал я тихо.