Страница 14

И не найдя их - отворачиваетесь с победным видом: «Видите, ему нечего сказать!»

А что если искать нужно не слов, а молчания? Не ответов, а чуда? Чуда преображения собственной души? Ведь Христос-то ведь тоже не академии учреждал. Он говорил притчами, которые простой рыбак понимал, а мудрец книжный - нет. Потому что мудрец искал ума, а рыбак - сердца.

Вот мы и утратили это искусство - слушать сердцем. Мы всё головой. Головой строим системы, головой разрушаем миры. Иван Карамазов - это же наше всё, наше порождение, наша гордость и наше проклятие! Этот блестящий, страшный ум, который логически пришёл к тому, что «всё позволено». Он не злодей, он даже, может, и добр бы хотел быть. Но он поставил свой ум выше совести. Он захотел разрешить вопрос о страданиях невинных детей теоретически, уравнением, и, не разрешив, в бешенстве возвращает Богу билет. Великолепно! Гениально! А что на деле-то? На деле выходит, что раз Бога нет и бессмертия нет, то и критерия добра-зла нет. Остаётся одно: моя похоть. Хочу - убиваю старуху-процентщицу (всё равно «вошь»). Хочу - кончаю самоубийством, как Кириллов, доказывая свою безбожную волю. Хочу - устраиваю кровь и хаос, как Пётр Верховенский, ради «светлой идеи». Это ли не плоды нашего отхода от той почвы, где зло - есть зло, а добро - есть добро, а не относительные понятия?

Вы скажете: «Да в церкви-то этой истинной любви и нет! Там фарисеи, там ханжи, там Ферапонты!» Есть! О, как есть! И я их первым готов бичевать. Ферапонт, этот мрачный аскет, видящий в старце Зосиме ересь, - он ведь тоже «церковник». Но Церковь-то не в Ферапонтах. Она - в Зосиме. А кто такой Зосима? Это ответ на все ваши сомнения. Это не «поп», это - свидетель. Свидетель иного бытия. Он не догмами сыплет, он любовью исцеляет. Он говорит Алеше: «Люби всё создание Божие, и целое, и каждую песчинку… Люби животных, люби растения…» Это разве обряд? Это - мистическое прозрение всеединства. Он учит ответственности всех за всех. Не на словах, а на деле: ты виновен за всех и за вся. Вот она, настоящая, глубинная социальность, против которой все ваши системы - детская игра! Она из любви растёт, а не из ненависти и гордыни.

А мы что? Мы хотим построить братство, возненавидя брата. Мы хотим осчастливить человечество, презирая человека. Мы любим «народ» абстрактно, но плечом к плечу с живым мужиком в вагоне третьего класса ехать для нас - пытка. Вот в чём наша беда! Церковь же зовёт к обратному: начни с малого. Увидь в ближнем образ Божий, даже загаженный. Поклонись ему внутренно. Победи в себе гордыню, это адское начало, которое и есть корень всех наших бед.

Нам страшно войти в церковь, потому что там потребуют смирения. А мы смириться не можем. Мы «гении», мы «новые люди», мы «сильные личности». Нам легче принять идею, что мы - случайные всплески в океане материи, чем принять, что мы - дети Божии, обязанные любовью. Первое - гордо, трагично, «по-европейски». Второе - «унизительно». Вот она, психология-то!

И знаете, что самое ужасное? Что этот исход из Церкви, это охлаждение - есть предвестие чего-то страшного. Я пророчествовать не хочу, но… вижу. Когда из народа вынут стержень веры, когда его научат, что Бога нет, а есть только интересы классовые или финансовые и борьба, - что останется? Останется зверь, но зверь уже не простодушный, а озлобленный теорией. Он будет резать не во имя страсти, а во имя «справедливости». Он будет разрушать храмы, как рассадники мракобесия. Он будет объявлять «всё позволено» уже не для отдельного Наполеончика, а для целых масс. И построит не братство, а Вавилонскую башню, которая рухнет в новое рабство. Великий Инквизитор-то ведь не зря выдуман! Он берёт у людей их свободу - ту самую, которую даёт Христос и которую люди так боятся нести, - и даёт им взамен хлеб, чудо и авторитет. И они, уставшие от свободы, с радостью соглашаются. Не видите ли вы, как готовятся эти новые «инквизиторы», эти устроители человеческого муравейника? Они уже стучатся в двери, они зовут за собой, обещая накормить и устроить - только отдай им свою совесть, свою веру, свою личность.

Так куда же бежать? Опять в подполье? В бунт? Нет. Бежать-то некуда. Выход один - перерождение. Не вовне, а внутри. Надо начать с себя. Перестать смотреть на веру как на пережиток. Попробовать подойти не как судья, а как кающийся. Задать себе не вопрос «Верю ли я в Бога?» - это слишком отвлечённо. А вопрос: «Могу ли я жить, по-настоящему жить, считать себя нравственным существом, если убеждён, что жизнь моя - случайная вспышка между двумя вечностями небытия, что любовь моя - химия, совесть - условный рефлекс, а страдания ребёнка - просто дисгармония мировой материи?»

Вот когда этот вопрос встанет во всей своей неумолимой остроте, тогда, может быть, и поймёте вы, почему народ идёт в церковь. Он идёт туда не за ответами головы, а за утолением тоски сердца. За тем, чтобы прикоснуться к вечности. Чтобы в унижении своём услышать: «Я есмь воскресение и жизнь». Чтобы в горе найти не объяснение, а сочувствие Божеское.

«Дневник писателя» мой - это и есть попытка, кривая, неумелая, задать этот вопрос всем нам, каждому из нас, стоящим на страшном распутье. Мы можем пойти путём «красивых» идей и кончить кровавым безумием. А можем - через гордыню, через сомнения, через муки - найти дорогу к тому Храму, который не из камня, а в душе человеческой. Он всегда был там. Мы просто наглухо закрыли двери и завалили их хламом своих теорий.

Простите, если резко сказал. Болен я этим. Очень болен. И вижу, что болезнь общая, только многие ещё не чувствуют своей температуры. Но почувствуют. Непременно почувствуют.

А тогда… тогда, может, и вспомнят эти бесхитростные слова, которые не умом выдуманы, а выстраданы: «Господи, верую! Помоги моему неверию».

Спасибо вам за терпение.