Страница 1

Ледяной

Там, откуда Айли пришла, было всегда светло. Солнце пронзало листву, и лучи его, изумрудные и лимонно-золотые, падали на густые лохмы осоки, подсвечивая каждую травинку, а из травы глядели звёздочки ветреницы. Едва солнце заходило, как короткие лиловые сумерки с пляшущими мотыльками и комариками сменялись лунной ночью, и лунный свет был едва ли не ярче солнечного, отличаясь лишь оттенком. Там много пели и смеялись. И почти не спали, только дремали в знойный полдень, вставая отдохнувшими и полными сил.

Зимой же к луне добавлялось северное сияние, праздничная одежда зимней ночи. Реки и ручьи леденели, и луна с сиянием отражались во льду и заставляли снег искриться. Передвигались на коньках — так было быстрее и веселее, и, несмотря на стужу, даже особо тепло не одевались — так силён был летний огонь в крови. Катались друг к другу в гости, варили горячий шоколад. Там у Айли был дом, а здесь не было ничего, кроме пронизывающего холода.

***

Холод охватывает тело, как одежда, ледяная и твёрдая, под ногами скользко, а с чёрного неба сыпет мелкий крупчатый снежок. Айли бредет уже много часов (или дней) по улицам, стиснутыми домами цвета старой бумаги, высокими, этажей в пять, и с ажурными коваными балконами, с которых свисают короны стеклянистых сосулек и похожие на одеяла пласты снега. Ей и самой хочется под одеяло, где тепло, и ничего не происходит, и снег на балконах и внизу, у стен цвета бумаги, кажется мягким и уютным, а воронки фонарей качаются, раздваивая её тень.

Иногда в конце улицы мелькает белый силуэт, скрадываемый вьюгой, но когда Айли поднимает голову, то никого уже нет. А сверху, с сыпавшего снегом неба, раздается то ли крик, то ли свист.

***

Она заходит в какой-то двор и замирает: там, на тёмно-красной арке, покачивается огромная светящаяся голова. Белая, выше человеческого роста, она изображает голову клоуна в котелке, с намалеванным ртом и круглым алым носом, который то и дело мигает лампочкой. По арке тоже мерцают гирлянды — желтые и зелёные огоньки, из самой же её несется музыка. Совсем не такая, как у Айли дома (хотя она уж и стала забывать, что у неё когда-то был дом) — нежные флейты и гитарные переборы. Эта музыка тяжело бухает и дребезжит.

Снег искрится в свете гигантской головы. Мимо арки тянется цепочка следов, больших, как поднос, и с отпечатками когтей. Айли делает шаг к воротам, потом второй, третий.

И падает рядом с ними. Она слишком устала, а снег такой мягкий...

***

Айли почти заснула, прислонившись спиной к мигающей арке, под бухающую музыку, когда над ней раздается хриплый голос:

— Ты чего тут расселась, малохольная?

Она поднимает глаза: серое в клетку пальто, полосатый оранжевый шарф. Ненормально широкое зеленоватое лицо и рот до ушей, а нос такой курносый и одновременно приплюснутый, что его как бы и вовсе нет. А вот глаза хороши — большие, выпуклые и удивительного оливкового цвета в золотую крапинку. На ответ уродец, похоже, не очень рассчитывает, потому что выуживает из кармана портсигар, открывает его, зажимает в зубах сигарету (отчего его широкий рот принимает почти нормальный размер), чиркает спичкой, со вкусом затягивается и снова спрашивает:

— Ты работу какую-нибудь умеешь, а? А то у нас бегуна вчера сожрали.

Потом переводит взгляд искристых глаз на Айли.

— Меня Типак, кстати, зовут.

***

Если пройти, не сворачивая, весь цирк насквозь, обогнуть все дощатые вагончики и шатры из холстины с напечатанными на ней буквами, то обязательно упрешься в сетку. За сеткой — или ничего и снег или факелы и снег. Теоретически факелы должны отпугивать каменных львов и сфинксов, практически же те и другие не обращают на них особого внимания, и потому сетка — единственное и не особо прочное препятствие — по бокам и наверху — от сфинксов. Ну и на арене, конечно.

В бочках горит огонь, иногда в них бросают петарды, которые взрываются разноцветными огнями. Некто в серебряной маске волка крутит огненные колёса на шнурах, а чуть поодаль изумрудная маска совы жонглирует выкрашенными золотом черепами. И везде палатки из разномастных отрезов ткани —в цветочек и полоску, шатры из мешковины и бархата, синие и зеленые дощатые фургоны, ларьки и лотки. Продают крутящиеся и сверкающие огнями всех цветов радуги шарики, крохотные, меньше яйца, ажурные чёрные и белые фонарики с миниатюрными водопадами из стекла и садами внутри и обязательным мерцающими кристаллами, что встроены в эти пейзажи в виде обломка скалы или совсем уж маленького внутреннего фонарика, засахаренные яблоки, груши и апельсины, колбаски в тесте, политые сомнительными соусами, блинчики с сыром и соленой карамелью и... не совсем законное и дурманящее. Шныряют между зевак мальчишки, а может, и не мальчишки, а просто кто-то достаточно тщедушный, чтобы за такового сойти. Часто срезают кошельки. И чем ближе к арене, тем шумнее и больше огней, тем теснее стоят лотки и палатки.

Айли — бегун. У неё есть зеленые в желтых ромбах лосины, длинный жакет, половина которого изумрудная, а половина золотая, и огромные зеркальный мяч, внутри которого, если по нему стукнуть, загораются огоньки. Лицо она покрывает блёстками. В перерывах между номерами она выбегает со своим мячом и скачет, крутится под бухающую музыку. В такт попадать несложно, а в зеркальный мяч хорошо видно львов под ареной.

Потому что арена — это натянутая сетка, на которой, как на батуте, скачут жонглеры, фокусники рассекают девушек или прячут их в разноцветных бочках, где в причудливом танце сходятся пегасы и единороги и непристойно извиваются гуттаперчевые девушки. Свет и шум привлекает каменных львов, они ходят внизу, а публика, подогретая спиртным, хлопает и восторженно ревет. Пару раз (Типак рассказывал) львы прыгали и рвали сетку, утаскивая артистов. Айли лёгкая, сетку она почти не проминает, а зеркальный мяч помогает ей согласовывать свои прыжки с перемещением зверей внизу. Каждый раз, вступая на сетку, она бросает взгляд на золотые и серебряные штопки на арене и думает, что вот это её выступление может стать последним. Поднимая голову, она видит сфинксов с черными лицами и золотыми глазами и крыльями. Они лежат на верхней сетке, как большие кошки и иногда чуть слышно свистят.

Ей всё время хочется спать и холодно. Ночует она в закутке одного из фургонов, отгороженном мешковиной. Там у неё лежит груда одеял, а в фургоне есть печка-буржуйка, маленькая и чёрная. Сверху стоит голубой эмалированный чайник. Айли кутается в одеяло и старается держаться ближе к печке. Она уже стёрла с лица блестящий грим и повесила костюм на крючки на стене в своём закутке. В фургоне шумно и накурено (в основном из-за Типака). Маски сов и волков сняты. Подсчитывают выручку и украденные кошельки. По кругу ходит бутылка. Айли пропускает свою очередь.

— Эй, малохольная, чего куксишься? — кричит кто-то.

— Холодно, — отвечает Айли.

— Холодно! — Типак пускает дым в закопченый, оклеенный старыми афишами, потолок. — А вот как Зверь придёт, тогда будет действительно холодно.

— Какой зверь? — спрашивает Айли, скорее из вежливости, ведь именно Типак привёл её в цирк и спас от голода и холода.

— Ледяной! — очередной дымный выдох летит к потолочным афишам. — Его взгляд замораживает воду, а дыхание воздух. Когда он приходит, мы не кочуем и не выступаем.

— Малохольная не переживёт! — восклицает кто-то. — Он её заморозит одним плевком, если попадёт!

Фургон сотрясается от хохота, Айли растерянно улыбается, а когда все успокаиваются, уползает к себе, под одеяла, чтобы хоть на несколько часов забыться, но, даже закрыв глаза, она бежит по сетке, а вместо зрителей — сфинксы и каменные львы, смотрят на неё и отражаются в её шаре. За стеной фургона кто-то ходит, опирается о стену снаружи, Айли чувствует это движение сквозь сон.