Страница 22

2 сентября

За шиворот вышедших покурить посетителей клуба Очкова капал мерзкий дождичек. Чтобы не испортить костюмы, Дойчлянд, Философ и Миро забежали внутрь. У них была ответственная задача – развлекать зрителей, пришедших послушать стихи известной петербургской треш-поэтессы. Близкое знакомство с ней Философа позволило ребятам дебютировать с группой «Deutschland’s Mother & The Alconauts», получив хоть какого-то зрителя.

Особых надежд никто не питал: сделать что-то непостыдное на музыкальной сцене мог только Илья и немного – подыгрывающий ему Штопор. Было решено начать с адекватных композиций Ильи, резко оборвав лирические песни, исполненные хорошим голосом, гадкими завываниями кавер-версий на творчество Аллегровой, исторгающимися из глоток остальных членов бэнда. Травести-кабаре шоу должно было услаждать очи зрителей на протяжении обоих актов. Миро нарядился в шубу дойчляндовской матери, Философ незатейливо оголился, а сам Дойчлянд откопал в чулане халат с американским флагом, женские трусы огромного размера и ушанку.

Искушённая публика сдержанно оценила молодых дарований. Но это не смутило ребят, ведь они рассчитывали просто бесплатно бухнуть бодяженного спирта из канистр и повеселиться. Однако на фуршете после выступления поэтессы, на них обратил внимание владелец одного известного магазина редких книг. Как и все антиквары, он был евреем.

— Парни, это эпохальное представление! — восторженно произнёс букинист.

— Мы долго репетировали, — шутливо солгал Дойч.

— О, а эти рисунки… — еврей имел в виду портреты с Гитлером, которые нарисовал Дойчлянд в те мгновения, когда не тряс чреслами. — Я должен их иметь! Дело в том, что я коллекционирую реликвии Санкт-Петербурга: у меня есть письма Солженицына и Сахарова своим жёнам, партитуры Бородина, — вдруг книжник перешёл на шёпот и заговорщицки прикрыл рот рукой, — даже салфетка с семенем Гребенщикова!

— Ну, в моих рисунках вряд ли есть ценность… — начал кокетничать Дойч.

— Что ты, что ты!.. Я думаю, на сцене происходила иллюстрация нашей эпохи. Никакой грани между зрителем и творцом, между искусством и профанацией. Хтоническое творчество народа. Об этом будут писать спустя столетия. Так что я бы хотел эти рисунки!

— Хорошо! Но лишь один. Второй – для Наташи, — с этими словами Дойчлянд протянул один из рисунков престарелой поэтессе, стоявшей рядом.

— «Иллюстрация, блядь, эпохи»? — переспросил у Дойчлянда Миро, когда парни отдалились настолько, чтобы эти слова не достигали ушей букиниста. — Под чем он был?

Дойчлянд лишь устало развёл руками. Он был горд собой.

3 сентября

Дождь провоцировал хаос даже в Петербурге. Вот люди спокойно себе идут, слегка поёживаясь от холодного ветра, при этом картинно сохраняют достоинство, стараясь степенно вышагивать, будто английские лорды, а вот с неба начинают падать капли-разведчики, которые, соприкасаясь с незащищёнными шеями или щеками, словно говорят своим ещё не десантировавшимся товарищам: «Вперёд, пацаны! Им это всё ещё не нравится». Та-да-дам! – бьют небесные литавры, и отвратительно неуместной прохладой падают на людей мокрые камикадзе. Личины графьёв и бояр слетают. Прохожие, словно нашкодившие карапузы, вдруг начинают метаться туда-сюда, толпиться в арках и под козырьками. Кто-то решает, что он, намокнув, будет суше, если побежит. А кто-то, как наш хмурый Минет, просто безучастно продолжает движение, ведь даже силы на ходьбу приходилось брать у организма в долг. Покипешуешь тут, когда третий день твой сон в заложниках у амфетамина! Минет брёл в притон к Дойчлянду, и одному чёрту известно, почему его ноги направились именно туда.

Даже мерцающий дельфин с шестью крокодильими лапами, живущий в тонком мире, не стал пить энергии молодого человека. Существо привыкло видеть каналы циркуляции Праздника даже в очень усталых алкоголиках и наркоманах, но вяло плетущийся парень выглядел пустой оболочкой. Испытав, наверное, некое своё мистическое удивление, дельфин с лапами крокодила в количестве шести штук вернулся к рытью ямы.

— Мне нужно поспать, спиды в куртке, — монотонно пробубнил Минет, проходя мимо открывшего дверь Дойчлянда.

— Сколько можно взять? — не стал занудствовать хозяин.

— Мне поебать, — оставляя за собой мокрые следы, устало констатировал Минет.

Дойчлянд вернулся на кухню, к партии в «Тысячу», которую они с Ильёй начали ещё утром. С каждым выпитым стаканом музыкант всё чаще скатывался на ноль, поэтому Дойч был рад тому, что их мозги сейчас взбодрятся.

— Смотри, что я принёс, маэстро! — Дойчлянд энергично потряс пакетом. — Подарок от Минета.

— О-о-о, — протянул Илья, — славно-славно. Что там у нас?

— Обещал спиды, — Дойчлянд запрыгнул на принесённый с помойки небольшой диван. — Посмотрим…

Парни ахнули. Юный Минет отдал ребятам амфетамин целого спектра разных цветов, а, значит, и разных степеней очистки. Жёлтый, розовый, белый, сухой и мокрый порох был расфасован в прозрачные зиплоки.

Размениваться на нос не стали. Тем более, последние месяцы Илья исключительно кололся в свои некогда толстые вены.

Апатия споро сменилась бодрым задором. Партия в «Тысячу» набрала обороты. На звуки быстрой речи слетелись фашисты из соседней комнаты, и вскоре у обоих игроков появилось по одному советчику.