Страница 12

Вагон мягко покачивался, солнечные лучи играли на полированной поверхности столика. Ефиму — молодому, крепкому, с едва заметными седыми волосками у висков (последствия блокады) — было тогда 25 лет. На нем новенький шерстяной костюм, купленный на первую зарплату инженера, а в кармане — диплом Ленинградского политехнического с отличием.

Вагон, синий с золотыми буквами "Москва—Ленинград", пах свежей краской и дорогим табаком. Рядом, развалившись на сиденье, сидел Миша — его фронтовой друг, единственный, кто выжил из их взвода. На коленях у Миши лежала гитара с выжженной надписью "Берлин, 1945".

— Ну что, профессор, — смеялся Миша, наливая в граненые стаканы теплую "Буратино", — скоро будешь ракеты к звездам запускать!

Они чокнулись, и сладкий лимоад смешивался со вкусом победы, молодости, надежды. За окном мелькали стройки века — новенькие "хрущевки", поднимающиеся как грибы после дождя. На каждом заборе — плакаты: "Даёшь пятилетку в три года!", "Слава советской науке!".

Миша заиграл на гитаре, и они запели хриплыми голосами:

"А я еду за туманом,

За мечтами и за запахом тайги..."

Ефим смотрел в окно и думал о будущем — таком ясном, таком близком. Впереди была вся жизнь — неистрепанная, необожженная войной.

— Эх, Фима, вот будет жизнь! — Миша хлопнул его по плечу, и в его глазах, таких же молодых, но уже знавших цену смерти, светилась непоколебимая вера.