Страница 2

Когда между ними осталось три шага, рыжий – тот, что поменьше, с лицом, резким и насмешливым, – вдруг остановил на ней взгляд. Не любопытствующий, не оценивающий – изучающий. Как коллекционер-энтомолог изучает редкого жука. Он вытянул губы, издал резкий, каркающий звук – не просто крик, а акт агрессии, проверки границ.

И Вера – не от страха, а от этого внезапного, животного вторжения в ее пространство – отшатнулась. Ботинок на резиновой подметке, так надежно державший на льду, теперь предательски скользнул по наледи, и она, запнувшись о выщербленный край тротуарной плиты, тот самый, о который спотыкались все, кто не знал этого переулка с детства, начала падать. Падение было стремительным, нелепым. Она упала плашмя, подставив миру спину в стареньком пальто, а лицо – холодной пощечине снега. Первой мыслью было: «Книги!» Она инстинктивно прижала связку к груди, принимая удар на себя.

И тогда раздался смех. Не мальчишеский, озорной, а сардонический, почти взрослый. В этом смехе было торжество силы над слабостью, «своего» над «чужой».

– Ой-ой! Да это ж Белоснежка! Прямо из сказки! – голос блондина звенел фальшивой восторженностью.

– Только принца не хватает! – подхватил рыжий, и в его ледяных глазах вспыхнул азарт.

Она поднялась. Мир накренился. Берет сбился набок. Тяжелые косы, вырвавшиеся из-под пальто, были в снегу. Она чувствовала, как холодная вода затекает за воротник. Стояла, дрожа не от холода, а от унижения, которое жгло изнутри.

И тогда высокий, тот, что с короткими каштановыми кудрями, молча шагнул вперед. Он не смеялся. Его лицо было серьезным, почти растерянным. Он протянул руку – ладонь в кожаной перчатке, широкую, длиннопалую. Жест мог быть как насмешкой, так и рыцарской вежливостью.

Вера не стала разбираться. Внутри что-то щелкнуло. Страх отступил. Вежливость, годы правил и условностей – все разом исчезло. Она, не глядя, со всей силы рванула кожаную петлю ремня снизу вверх – и острый угол тяжелого тома Толстого со всего размаха пришелся по его скуле с глухим, костяным стуком.

Наступила тишина. Смех оборвался. Высокий отшатнулся, прижав ладонь к лицу. В его глазах – сначала шок, затем непонятная вспышка – не гнева, а скорее изумленного узнавания. Блондин и рыжий остолбенели. Они явно не ожидали отпора. Их сценарий сломался.

– Ты с ума сошла?! – закричал рыжий, но в его крике уже не было уверенности, только растерянность и возмущение.

Она не слышала. Она подхватила книги и бросилась прочь – домой. Не изящно, не по-девичьи, а сломя голову, как бегут мальчишки, спасаясь от сторожа. Ее сердце колотилось не от страха, а от дикого, ликующего нервного возбуждения. Она ударила. Она ответила.

Вера промчалась по переулку, выскочила на Остоженку и только там, свернув в свой 2-й Ильинский, позволила себе замедлить шаг.

Дом был старым, двухэтажным, некогда купеческим особняком, давно перестроенным под доходный дом.

Вера с матерью снимали две комнаты на втором этаже, с окнами во двор. Воду носили из колонки во дворе, уборная была в конце коридора, общая на всех, – но дом считался хорошим, тихим, и жильцы здесь были свои, небогатые интеллигенты: учителя, мелкие служащие, вдова аптекаря. Лагодины снимали здесь уже несколько лет, еще со времен отца, и хозяйка, пожилая вдова чиновника, держала для них цену пониже – за аккуратность и тишину.

Вера остановилась у чугунной колонки, стряхнула снег с пальто, с кос, поправила берет. И – быстро, дважды – встряхнула пальцами, как мать делала перед уроком: чтобы дрожь ушла. Только потом вошла – спокойная, как будто ничего не случилось.

В квартире пахло каленым молоком и ванилью. Из гостиной доносилась музыка – мать завела граммофон: кажется, Глазунова.

Лидия Григорьевна вышла в коридор, держа в руках игольницу.

– Ну что, душенька? Какие книжки взяла?

– Верн, – выдохнула Вера, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И Толстого. «Юность».

Мать взглянула на нее – пристально, но без упрека.

– «Юность»? – тихо переспросила она. – Ты уже… до этого дошла?

Помолчала. Потом, почти шепотом:

– Ну… хоть не Желиховская.

Вера поела молчаливо, опустив глаза в тарелку. Потом ушла к себе, умылась над жестяным рукомойником в углу, зажгла керосиновую лампу на столе – с белым матовым абажуром, отбрасывавшим ровный, теплый круг света, – и открыла дневник. Общую тетрадь в клетку, перевязанную розовой лентой.

Чернильница, перо, чистая страница. Но писать было нечего. Вернее, было слишком много. Внутри бушевала буря из стыда, гордости, страха и какого-то нового, почти испуганного волнения. Она ударила незнакомца. Чужого мальчика.

Она разделась и легла на кровать. Лежала, глядя на стену над дверью, где в старой лепнине прятался ангел с обломанным крылом – его Вера видела с детства. Он не падал, не плакал – просто смотрел вниз, будто знал что-то, чего она не понимала.

Сегодня он смотрел особенно пристально.

На странице дневника осталось лишь пустое поле – белое, как снег в Малом Знаменском переулке.

И – где-то глубоко внутри – не стыд, не злость, а странное, теплое смятение, будто где-то в груди щелкнул замок, о существовании которого она не знала.

Кто они? Почему они смеялись? Почему он протянул руку?

А главное – почему после удара она не хотела плакать – а хотела, чтобы он снова посмотрел на нее – даже если его глаза были такие же чужие, как у всех?