Страница 11

После той встречи они виделись не часто. Не было ни договоренностей, ни ожиданий. Их пути пересекались с редкой, почти математической случайностью, как орбиты разных планет. Иногда – на ступенях библиотеки, когда сумерки уже сгущались и тень Пашкова дома ложилась на снег длинным синим клинком. Иногда – у того самого чайного ларька на углу, где пахло жженым сахаром и дрожжами. Бывало, проходила неделя, отмеченная только уроками, домашними делами и бедностью, – и они не встречались вовсе.

Но когда встречались – не делали вид, что не заметили. Не отводили глаз. Просто кивали, и этого кивка было достаточно, чтобы остановиться.

Встреча не была событием. Она была кратким перемирием с окружающей жизнью.

Они гуляли по Пречистенскому бульвару, где с облетевших лип свисали клочья инея. Читали в читальне, сидя за разными столами, но иногда переводя взгляд на одну и ту же страницу в разное время. Пили «пятачковый» чай из толстых стаканов в подстаканниках – чуть сладковатый, горячий; важен был не вкус, а сам ритуал: можно позволить себе эту малость, постоять вот так, вместе, пока мир снаружи остается холодным.

Как-то раз ранним утром, когда мороз еще серебрил мостовую, они оказались рядом у Храма Христа Спасителя. Не потому что верили – Вера сомневалась, Илья искал веру в законах физики, а Сережа верил в удачу. А потому что из распахнутых дверей храма лился хор – мощный, звенящий поток звука, поднимавшийся к позолоте куполов. Они стояли на тротуаре, втроем, не крестясь, не снимая шапок. Просто слушали. Это была музыка, которую давали даром, и они принимали этот дар – не как молитву, а как красоту, существующую помимо их скудного бюджета и социальных предписаний.

Говорили они о разном – но всегда о том, что было за пределами их личных миров. О книгах, о новой статье в «Русском богатстве», о новых циркулярах по гимназиям, о том, как Сережин отец ругался на новый налог, о том, что в Городской думе опять спорят о водопроводе, о странных опытах с беспроволочным телеграфом, о которых писали в газетах. Сережа, как обычно, шутил, что скоро мысли будут передавать на расстояние и экзамены станут сдавать без шпаргалок. Илья в ответ замечал, что для начала неплохо бы научиться передавать на расстояние хотя бы тепло. Не было излияний, признаний, «настоящей» дружбы в ее слащавом, гимназическом понимании. Было тихое сосуществование душ, которым тесно в отведенных им ролях. Они были рядом в те редкие моменты, когда мир, занятый собой, на них не давил.

А потом, в конце февраля, в библиотеке случилось вот что.

Вера принесла вернуть «Севастопольские рассказы» – книгу, от которой у нее сжималось сердце и которую она теперь понимала гораздо глубже. И, собравшись с духом, тихо спросила у Анны Семеновны:

– «Анну Каренину» можно взять?

Она бросила чтение год назад, на середине, возмущенная и не понимая Анну. Теперь же ей отчаянно хотелось дочитать до конца, чтобы решить для себя: а была ли у той иная возможность – остаться собой и при этом выжить?

Анна Семеновна, обычно непроницаемая, на этот раз явно смутилась. Она избегала взгляда Веры, перелистывая журнал учета.

– Теперь… лучше выбрать что-то другое, милая.

– Но ведь это же не «Исповедь»! – почти беззвучно выдохнула Вера. – Это художественный роман. Его все читали.

– Теперь важно не жанр, – еще тише ответила библиотекарь, оглядываясь на пожилого читателя у картотеки, – а кто написал и что о нем говорят. – И, отвернувшись, принялась что-то искать в ящике, давая понять, что разговор окончен.

Вера вышла на морозный воздух Ваганьковского переулка с ощущением мелкой, унизительной обиды. И тут же увидела Илью и Сережу у фонаря. Они о чем-то горячо, но тихо спорили. Заметив ее, Сережа махнул рукой.

– Слышала новость? Толстого отлучили. Официально. Теперь его книги – как крамола. Даже «Анну» боятся.

– Но «Анна Каренина»… это же классика! – вырвалось у Веры с наивным, детским протестом.

– Классика – до тех пор, пока Синод не скажет, что она – ересь, – тихо, без эмоций, произнес Илья. Он не возмущался. Он констатировал факт, как закон природы.

Он вынул из внутреннего кармана шинели сложенный вчетверо листок бумаги и протянул ей. На нем ровным, угловатым почерком была переписана та самая, хрестоматийная фраза:

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».