Страница 12

– Откуда знаешь? – тихо спросила она.

– Да наш дворник рассказывал, ему знакомый извозчик говорил. А извозчик – тот сам видел, у него лошадь понесла, еле удержал, пока они… – Сережа махнул рукой и замолчал.

Помолчали. Где-то далеко, со стороны Пречистенки, донесся неясный гул – то ли ветер, то ли голоса, то ли показалось.

– А в прошлом году, – тихо сказал Сережа, глядя под ноги, – когда в Киеве студентов в солдаты забрали, отец говорил: «Правительство само себе врагов растит». Я тогда не понял. А теперь… – он махнул рукой и замолчал.

Вера смотрела на Илью. Он стоял, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом перевел взгляд на нее.

– Толстого отлучили, – сказал он негромко. – Студентов в солдаты гонят. Министра застрелили. А мы все еще спорим, можно ли читать «Анну Каренину». – Он усмехнулся углом рта, но в этой усмешке не было веселья. – Странное время.

– Страшное время, – поправила Вера, и голос ее дрогнул.

Илья посмотрел на нее внимательно, чуть дольше обычного.

– Не страшнее, чем всегда. Просто… правда становится виднее. Кто чего стоит – тоже.

Он не договорил. Но Вера поняла. Поняла, что эти слухи, эти обрывки разговоров, эта тревога – все это не где-то там, отдельно от их жизни. Это и есть их жизнь. И то, что они стоят здесь втроем, а не расходятся по домам, пряча глаза, – тоже выбор. Молчаливый, негромкий, но выбор. А чего стоит она сама – она пока не знала. Знала только, что стоять и не прятаться – уже что-то.

Сережа, словно стряхивая оцепенение, хлопнул себя по бокам:

– Ну их! Пойдемте, что ли, бубликов купим. Горячих. Пока их еще продают.

Они подошли к ларьку. Ларечник, заворачивая бублики в газету, негромко проворчал, ни к кому не обращаясь:

– Шуму-то сколько… А нам, старикам, одно: топись да кормись. Студенты, не студенты – все одно работать надо.

Илья, принимая у ларечника завернутые в газету бублики, взглянул на Веру. И в этом взгляде было что-то, отчего у нее защипало в носу. Не жалость. А признание. Ты видишь то же, что и я. Ты понимаешь. Мы – на одной стороне.

Они разошлись быстро, почти молча. У каждого были свои дела, свои заботы, свой страх за будущее. Но в тот вечер, ложась спать, Вера вдруг поймала себя на мысли, что думает не об арестантах и не о Боголепове. Она думает о том, как Илья смотрел на нее у ларька. И о том, что в этом взгляде было обещание. Не романтическое – другое. Обещание, что если мир рухнет, он будет стоять. И она, кажется, тоже сможет.

А еще через несколько дней в гимназии, на большой перемене, классная дама Мария Павловна строго объявила:

– Девицы, прошу без разговоров. Господин инспектор велел передать: никаких обсуждений политических событий. Кто будет замечена в вольнодумстве – строгий выговор и отметка о поведении.

Вера сидела, глядя в окно на серое небо, и думала: вольнодумство – это когда думаешь о том, о чем не велят? Или когда не перестаешь думать, даже если велят?

А потом, как всегда бывает весной, тревоги отступили – не потому что все разрешилось, а потому что жизнь брала свое. Снег еще лежал серыми пластами, по ночам подмораживало, и ветер с Москвы-реки задувал за ворот. Но дни становились длиннее, и даже в разговорах взрослых стало меньше того лихорадочного шепота, который так пугал в феврале. Студентов – кого разогнали, кого выслали, кого и вправду забрали в солдаты – больше не обсуждали на каждом углу. Москва готовилась к Пасхе – ранней в этом году, холодной, почти зимней, – чистила подворотни, закупала куличи. Тревога не исчезла – она ушла вглубь, как вода уходит в мерзлую землю, чтобы напомнить о себе позже.