Страница 14

Апрель в тот год выдался капризным: утром припекало почти по-летнему, а к вечеру на лужах снова появлялась тонкая корка льда. В гимназии наступала горячая пора – последние контрольные, вызовы к доске, бесконечные конспекты. Девушки ходили с кругами под глазами, грызли карандаши и судорожно листали учебники.

Это был последний учебный год, выпускной класс, и весна дышала в спину, торопила. Впереди маячили экзамены, от которых зависело все: аттестат, будущее, право хоть на какую-то самостоятельную жизнь. И самым страшным из всех предметов была математика – при одном ее названии у Веры холодело под ложечкой. Она могла часами читать Толстого, следить за хитросплетениями сюжета Достоевского, но логарифмы и задачи на построение сечений многогранников повергали ее в тихую панику.

Однажды, возвращаясь домой вместе после случайной встречи у библиотеки, они с Сережей остановились выпить чаю у знакомого ларька. В последнее время Илья пропадал по вечерам – давал уроки отстающим ученикам из купеческих семей, и его свободные часы теперь редко совпадали с их прогулками. Вера встречала его только в библиотеке, мельком, и расходились они быстро – у него всегда было «еще заниматься», «еще успеть», «еще тетради проверить». С Сережей же, напротив, дорога всегда оказывалась общей.

– Попроси Илью позаниматься с тобой, – неожиданно сказал Сережа, обжигаясь кипятком. – Он объясняет так, что даже я, законченный тупица, начинаю что-то соображать.

– Он же дает платные уроки, – возразила Вера. – У него нет времени. Да и…

– С тобой – по-другому, – перебил Сережа. – Он с друзей не берет. А мы с ним так и познакомились-то: я латынь корячил, подошел спросить. Он минуту объяснил – и все встало на места. И говорит: «Если сам не дойдешь – не поймешь». Я неделю потом в словарях сидел. А он даже не спросил – решил или нет. Просто знал, что я должен дойти сам. – Сережа посмотрел на нее, и в его взгляде была не жалость, а что-то вроде уважительной усмешки. – С тобой, думаю, так же будет. Подойди. Спроси. Он не откажет.

Она покраснела – не от смущения, а от стыда за свою робость и гордость, которая мешала просить о помощи.

В субботу Вера пришла в библиотеку раньше обычного. Взяла с полки «Вестник Европы», который вовсе не собиралась читать, и устроилась за столом у окна – оттуда был виден вход в библиотеку, чугунные ворота и кусок тротуара, по которому подходили посетители. Листала страницы, не вникая в смысл, и сама себе не признавалась, кого ждет.

А когда в воротах показалась знакомая высокая фигура в серой шинели, которая без мехового воротника и теплой подстежки казалась легче и больше облегала плечи, сердце пропустило удар. Илья шел не спеша, привычно придерживая фуражку – ветер с Моховой всегда норовил сорвать ее. Вера смотрела, как он приближается, как толкает тяжелую дубовую дверь, и только тогда быстро закрыла журнал, сунула его на место и выскользнула из читального зала.

Вестибюль встретил ее запахом сырой шерсти и воска от натертых полов. Вера присела на край деревянной скамьи у гардероба, делая вид, что поправляет шнурки на ботинках, – свое пальто она уже держала наготове.

Илья вошел, снял фуражку, направился к вешалке. И тут увидел ее.

– Здравствуй, – сказала Вера, поднимаясь, и голос прозвучал чуть выше, чем обычно.

Илья кивнул, задержав руку на пуговице шинели. Он не удивился – или хорошо это скрыл. Просто смотрел на нее, и в этом взгляде не было вопроса, только ожидание.

– Ты сегодня без Сережи? – спросила Вера, чтобы хоть что-то сказать.

– У него отец заболел. В лавке за старшего, – ответил Илья.

Пауза повисла между ними, густая и звонкая, как весенний воздух на улице. С Сережей никогда не бывало таких пауз – он заполнял их болтовней, шутками, не давая тишине стать неловкой. А здесь тишина была. И она давила иначе – не тяжестью, а какой-то пугающей полнотой, будто в этом молчании можно было услышать слишком много.

Илья, кажется, вовсе не замечал напряжения. Или замечал, но не считал нужным его разряжать. Он просто ждал.