Страница 15

Потом, когда солнце уходило за крыши и воздух становился сырым, они перебирались в читальню. Там царил свой, особый порядок – царство тишины, где даже скрип пера казался неприличным. Пахло старыми фолиантами, воском, которым натирали паркет, и чуть-чуть – керосином от ламп под зелеными абажурами, хотя к середине мая их зажигали уже редко – световой день становился длиннее. За высокими конторками корпели над книгами пожилые господа в очках, в углу студент с фанатичным блеском в глазах конспектировал толстый том, и только мерное тиканье стенных часов напоминало, что время идет.

Они сидели за соседними столами, передавая друг другу листки с решенными задачами – молча, одними глазами спрашивая разрешения. Иногда их взгляды встречались поверх стопок книг. Он кивал – коротко, деловито: «Правильно». Она в ответ позволяла уголкам губ дрогнуть – на миллиметр. И снова погружались в мир формул и теорем, где все было ясно, логично и безопасно.

Илья объяснял терпеливо, без тени раздражения. Никогда не говорил «Это же элементарно!» Он говорил: «Давай разберем еще раз. Ты на верном пути». И от этих слов почему-то действительно становилось легче – будто он не учил, а просто помогал ей самой дойти до ответа.

В его тетради по естественной истории появился лаконичный знак: «В. – задачи. Остальное – завтра». Он переносил повторение тригонометрии на ночь, сидел над латынью до одиннадцати. И каждый вторник и четверг после гимназии освобождал для нее время. Без лишних слов.

Он не смотрел на изгиб ее шеи, хотя видел, как под тонкой кожей стучит жилка, когда она напряженно выводит уравнение. Не смотрел на ее пальцы, хотя замечал, как их движения становятся увереннее, когда она перестает бояться «икса» и «игрека». Он смотрел в учебник. Держал дистанцию. Соблюдал правила, выученные за годы жизни среди чужих людей.

Вера тоже не смотрела на него, когда он говорил. Но после одного из таких уроков, уже дома, раздеваясь в своей комнате, она вдруг поймала себя на мысли, что все еще слышит его голос – ровный, спокойный, без лишних слов. И вспомнила, как сегодня, когда она в который раз запуталась в дурацком примере, он на мгновение задержал взгляд на ее руке, сжимающей перо, – и ничего не сказал. Просто подвинул листок ближе и начал объяснять заново.

«А если бы он сейчас спросил не про биквадратные уравнения, – подумала она, глядя на свое отражение в темном оконном стекле, – а про что-то другое… про то, чего я боюсь, или про что мечтаю… я бы, кажется, ответила».

До экзаменов оставалось почти две недели. И она вдруг поняла, что боится не столько математики, сколько того дня, когда эти занятия закончатся и исчезнет этот простой и ясный повод быть рядом.

*

Экзамены прошли строго, даже сурово – как будто не знания проверяли, а покорность, способность сидеть с прямой спиной и не роптать. Но Вера выдержала. Четыре «отлично», три «хорошо» (в том числе по математике – это было почти чудом, и она знала, кому обязана этим чудом), похвальный лист с витиеватой подписью попечителя.

В середине июня, в душном актовом зале, где пахло разогретым паркетом и казенным ладаном, начальница – грузная дама в синем шелковом платье с медальоном на груди – вручила ей свидетельство. Плотная бумага с гербовой печатью и черными подписями, пахнущая типографской краской и клеем. На ней – казенные, строгие слова: «Окончила полный курс наук женской гимназии». Не пергамент, не золотые буквы. Только право преподавать в начальном училище за двадцать пять рублей в месяц – или искать другой путь, которого для девушки из небогатой семьи, в общем-то, и не было.

Вера держала этот лист в руках и чувствовала странную пустоту внутри. Столько лет – и вот итог. Страница, которую можно спрятать в шкатулку.

– В частных гимназиях, говорят, бал устраивают, – шепнула Лиза, когда они выходили вместе из зала. Подруги жались друг к другу, взволнованные и немного растерянные – кончилось детство, а что впереди, никто толком не знал. – С оркестром, с шампанским даже. У Соньки Вяземской сестра там учится – рассказывала: там выпускные как настоящие праздники. Мамы в шляпках, кавалеры приглашают на вальс, цветы, подарки…

– А у нас – чай с сушками да нотация о скромности, – отозвалась Надя, пряча свое свидетельство в ридикюль, будто стесняясь его простоты. – И напутствие: «Помните, девицы, ваше предназначение – семья, а не карьера».

Вера молча сложила бумагу и спрятала в лакированную шкатулку матери, где уже лежали: нитки – катушка за катушкой, белые, черные, серые, коричневые; обрезки лент, бережно свернутые, чтобы не мялись; сухие веточки лаванды для аромата; старая афиша Одесского театра, пожелтевшая, с выцветшей лиловой краской – «Бенефис танцовщицы Лидии Гринберг», и поверх всего – фотография отца в дешевой рамке, та самая, где он снят еще до болезни, с живыми глазами и рукой на эфесе парадной шпаги. Волосы светлые, гладко зачесаны на пробор, усы аккуратно подстрижены – смотрит строго, но без злобы, будто говорит: «Держись, Верочка. Я рядом».

Шкатулка приняла аттестат беззвучно. Выбор уже был сделан: педагогический класс при гимназии, не потому что хотела учить чужих детей, а потому что это давало хоть какую-то надежду на лучшее место, чем начальная школа за двадцать пять рублей. К тому же ее, как и прежде, надеялись освободить от платы. Еще один год отсрочки перед тем, как жизнь окончательно определит ее место.

Вера знала: осенью мать снова понесет прошение к начальнице гимназии. Снова будет прикладывать свидетельство о смерти отца, справку о пенсии, унизительную бумагу от пристава, подтверждающую, что они действительно бедны. И каждый раз Вера боялась, что в этот раз откажут. На курсы, говорят, берут и после седьмого класса – но платить за них пятьдесят рублей в год все равно нечем. Да и что дадут эти курсы, когда она их кончит – через четыре года, неизвестно еще, с какими правами… А здесь – через год уже можно будет искать место получше, с восьмым классом.