Страница 17

Сентябрь встретил Москву золотом листвы и холодными утренниками. По утрам трава на газонах вдоль Волхонки хрустела под ногами серебристым инеем, а извозчики натягивали тулупы и дышали паром в воротники. Вера любила это время – летняя духота спадала, город обретал ясность и строгость, и даже воздух казался вымытым до звона. Пахло прелой листвой, чуть горьковатым дымом из печных труб и антоновскими яблоками – их продавали на каждом углу, и запах этот обещал покой, которого на самом деле не было. Листья шуршали под ногами, сухие и ломкие, а низкое солнце заливало переулки долгим, косым светом, от которого даже привычные дома казались нарисованными.

Вера вошла в гимназию уже не просто ученицей – слушательницей педагогического класса. Последний рубеж детства.

В раздевалке пахло сырой шерстью и нафталином. Кто-то из младших девочек возился у вешалки, путаясь в длинных шарфах; завидев выпускницу, они шарахались в сторону, как воробьи от кошки. Вера поймала на себе несколько любопытных взглядов – ее здесь знали. Лагодина, из седьмого, та, что с косами...

Она уже потянулась к своему крючку, когда сзади кто-то налетел на нее – нечто легкое, стремительное, будто выпущенное из пращи. Вера пошатнулась, ухватилась за вешалку и обернулась.

Перед ней стояла маленькая первоклассница. Стриженная коротко, почти по-мальчишечьи, с упрямым лбом и серыми глазами, которые смотрели не испуганно, а с каким-то странным, преждевременным вызовом. Челка неровная, словно ее резали дома, наспех.

– Простите, – выпалила девочка, и в этом единственном слове прозвучала не вина, а досада на собственную неловкость.

Вера смягчилась. Что-то в этом стриженом затылке, в прямой спине, в том, как девочка не отвела глаз, вызывало невольную симпатию.

– Как тебя зовут? – спросила она негромко, без менторского тона.

– Марина, – ответила та и, помедлив, добавила: – Я первый класс.

– А я Вера. Педагогический. – Она чуть улыбнулась. – Ничего, Марина. Привыкнешь. Иди, а то опоздаешь.

Девочка кивнула – коротко, по-деловому – и, подхватив сползающий шарф, побежала по коридору. Из кармана ее фартука выпорхнул сложенный вчетверо листок, спланировал на пол. Вера машинально нагнулась, подняла – и успела разглядеть несколько неровных детских строк: «Кукла спит, и кот молчит, только маятник стучит. Я сижу одна в углу, слушаю ночную мглу.» Почерк скакал, но ритм уже дышал.

– Эй! – окликнула Вера, но девочка уже скрылась за поворотом.

Вера сунула листок в карман – отдаст при случае.

Она повесила свое старенькое пальто на крючок, поправила воротник и на мгновение задержалась перед зеркалом в углу раздевалки. Оттуда на нее смотрела девушка в строгом коричневом шерстяном платье – форменном, с длинными рукавами и глухим воротником. Это платье было сшито еще два года назад, когда Вера перешла в шестой класс: мать тогда купила по случаю отрез добротного сукна, рассчитывая, что его хватит на несколько лет. И расчет оправдался – ткань была плотная, добротная, и теперь, после двух лет носки, платье выглядело лишь чуть поношенным, но вполне приличным. Мать перед началом учебного года распорола боковые швы, выпустила запасы, подшила низ – и платье снова сидело ладно, хотя Вере казалось, что за прошедшие годы она успела возненавидеть этот казенный коричневый цвет всеми фибрами души.

В педагогическом классе форма уже не была строго обязательной, но большинство слушательниц все же придерживались темных тонов – так спокойнее, меньше вопросов от начальства. Вера же просто донашивала то, что было. К тому же мать пришила свежий белый воротничок, накрахмалила передник до хруста – и в этом привычном облачении чувствовалась какая-то горькая гордость: мы не нищие, мы просто бережливые.

Она поправила косы – тяжелые, черные, с синеватым отливом, перевязанные простыми лентами. Никаких бантов, никаких затей. Внешняя аскеза, за которой скрывался бунт не против правил, а против самой необходимости что-то доказывать.

Анна Владимировна, учительница словесности, ведшая у Веры уроки еще с пятого класса, встретила ее в коридоре и остановилась. Взглянула на косы – и вздохнула устало, почти по-матерински: