Страница 18

Они оба знали, куда идут. У них был вектор – у одного в медицину, у другого в юриспруденцию, – и они уже шагали в ту сторону, размашисто, уверенно, как шагают мужчины, которым мир открывает двери, стоит только толкнуть. А она стояла на месте, придавленная педагогическим классом, который был не выбором, а компромиссом. У нее тоже была мечта – Высшие женские курсы. Имя Герье, профессора, читавшего лекции на Пречистенке, звучало для нее как пароль в иную жизнь. Курсы давали настоящее образование – историю, филологию, естественные науки. Не «подготовку к семейной жизни», а право на труд, на мысль, на себя. Но между мечтой и возможностью лежала пропасть, измеряемая не в метрах, а в рублях. И сколько бы она ни считала – по ночам, без сна, глядя в потолок с трещиной, – цифры не сходились. Ее собственная мечта существовала отдельно от нее – как воздушный замок, который она уже построила внутри, но у которого не было фундамента. А у них фундамент был. И от этого контраста становилось горько. Не завидно – просто горько, как если бы ее пол, ее происхождение, ее бедность были не просто обстоятельствами, а приговором, который она не могла обжаловать.

В начале сентября начальница гимназии, вызывая ее для разговора о плате за восьмой класс, сухо заметила:

– Вы, кажется, грезите о курсах, госпожа Лагодина? – начала она без предисловий. – Похвально. Только вот выпускницам гимназий казенных стипендий там не дают. Потом – конкурс на курсы. И средства на обучение. Имейте это в виду. Ваше прошение об освобождении от платы мы рассмотрим, но гарантий никаких.

Вера слушала, опустив глаза, и считала про себя. Она считала уже много раз, дома, лежа без сна, глядя в потолок с трещиной.

Отец оставил после себя пенсию – девять рублей в месяц. Это было немного, но без них они бы вовсе не протянули.

Мамины уроки танцев. Теперь их стало меньше, чем раньше. В Одессе, в молодости, мать танцевала в частном театре, но в Москве никому не было дела до ее прошлого. Иногда ее звали в богатые дома – учить дочерей «держать спину» и делать реверансы. За урок платили от семидесяти копеек до рубля, если повезет. В хороший месяц набегало рублей двенадцать-четырнадцать. В плохой – семь-восемь.

Шитье. Мать брала заказы – перешить платье, подогнать по фигуре, поставить заплату незаметно. За это платили копейками, но зато более-менее регулярно. Пара постоянных клиентов платили по три рубля за сложную переделку. Другие заказчицы давали меньше. В месяц с шитья выходило еще рублей шесть-семь, если повезет с заказами.

Вера быстро прикидывала в уме: пенсия – девять, уроки – в среднем одиннадцать, шитье – шесть. Двадцать шесть рублей. В лучшие месяцы – тридцать.

А дальше начинались траты.

Квартира – две комнаты в доходном доме во 2-м Ильинском переулке – двенадцать рублей в месяц. Хозяйка, вдова чиновника, держала для них цену пониже, помня отца, но двенадцать рублей были незыблемы.

Дрова на зиму – в прошлом году ушли почти пятнадцать рублей за сезон; если раскладывать на месяц – рубля два с половиной. Керосин для лампы – около полутора рублей. Еда – чай, хлеб, картошка, крупы, капуста, постное масло, рыба, сахар на месяц, яйца, редко – мясо, творог, молоко – рублей двенадцать-пятнадцать на двоих, но часто не хватало. Мыло, свечи, починка обуви – еще рубля два-три. А ведь еще иголки для машинки, нитки, мел для обводки выкроек – каждая мелочь выливалась в копейки, а копейки складывались в рубли.

Каждый месяц они влезали в долги. Хозяйке за квартиру иногда задерживали. Лавочнику – за хлеб и крупу. Мать занимала у знакомых, отдавала по рублю, когда получала за уроки. Жили, как на тонком льду.

И это – не считая одежды. Верино пальто держалось третий год, мать ставила аккуратные заплатки на локти, подбирая нитки в тон. Ботинки подшивали дважды. Белье штопали до прозрачности – тонкое полотно, стиранное в ледяной воде с простым мылом, становилось почти невесомым, и каждый раз, просовывая руку в рукав сорочки, Вера боялась услышать треск.

По вечерам в их квартире пахло щами, керосином и разогретым постным маслом – запах бедности, который не выветривался, сколько ни открывай форточку. Мать, склонившись над шитьем, время от времени терла покрасневшие глаза и снова бралась за иглу. Вера смотрела на нее и думала, что руки матери – это единственное, что стоит между ними и полной нищетой. И от этой мысли становилось тоскливо и страшно.

Вера вышла из кабинета начальницы с каменным лицом, но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Она шла по коридору, не замечая ни девочек, ни учителей, и думала только об одном: неужели это все? Неужели ее дорога кончается здесь, в педагогическом классе, чтобы потом – гувернанткой в чужой дом, учить чужих детей, слушать чужих матерей и навсегда забыть о том, чтобы читать Салтыкова-Щедрина не в перерывах между стиркой, а по праву, по зову души?

Она зажмурилась на мгновение, прислонившись к холодной стене в пустом коридоре. А потом открыла глаза и пошла дальше. Надо было готовиться к уроку педагогики. Жизнь продолжалась.