Страница 27

В эти весенние месяцы Вера почти физически ощутила, как пространство вокруг нее расчистилось. В наступившей тишине отчетливее проступили контуры ее собственной, еще не построенной жизни. В этой тишине она продолжала шить, давать уроки, считать копейки – но теперь это была не просто череда дней, а работа на результат. И главной наградой, главным убежищем и местом силы для нее по-прежнему оставалась библиотека.

В Румянцевскую библиотеку она ходила по-прежнему – это был ее воздух, ее окно в мир, где она была не просто дочерью, не просто репетитором, а читателем, равным среди равных. Иногда, предвкушая долгие вечера, брала книги сразу стопкой, чтобы растянуть удовольствие надолго.

Взяла «Историю одного города» – чтобы посмеяться над абсурдом, сквозь который иногда проступал ужас.

Снова взяла «Отцов и детей» – чтобы безответно спросить: «Базаров, вы хотели быть свободным от всего – но остались в плену у собственного одиночества. А есть ли иной путь к свободе?»

Взяла «Обломова» – чтобы с тревогой понять: «А что, если во мне тоже живет эта страшная апатия, это желание лечь на диван и позволить жизни течь мимо?»

И еще – «Сказки» Пушкина, «Историю России» Соловьева (пятый том, самый потрепанный) – для подготовки к курсам, и «Семейную хронику» Аксакова – чтобы с щемящей грустью вспомнить: «У других людей есть корни, родовое гнездо, предание. А у меня – только я сама. И память об отце, который тихо кашлял в соседней комнате».

Неподалеку от библиотеки, у уличного лотка, она купила коробочку монпансье от «Эйнема» – двадцать копеек. За несколько дней можно было рассосать по одной, растягивая удовольствие, – с чаем или просто так, чтобы почувствовать сладость во рту.

– Чтобы не чувствовать себя совсем уж затворницей, – сказала она вслух прохладному воздуху и сама неожиданно улыбнулась. Это был маленький, сладкий акт сопротивления суровой аскезе будней.

В другой день, на светлых известняковых ступенях библиотеки, она увидела Илью.

Был уже апрель, снег сошел, мостовые подсохли, и над Москвой стоял тот особый, прозрачный воздух, который бывает только перед первой зеленью. Студенческая тужурка сидела на нем ладно, подчеркивая широкие плечи и прямую спину. Фуражку с синим околышем он держал в руке – ветра не было, солнце днем припекало почти по-летнему, и волосы на висках чуть золотились. Форменное пальто он перекинул через сгиб левой руки. Под мышкой другой руки торчал толстый том в твердом переплете – судя по корешку, анатомический атлас.

Вера замедлила шаг. Сердце стукнуло раз, другой – и замерло в ожидании.

Он поднял голову, увидел ее. На мгновение в его лице мелькнуло что-то неуловимое – не удивление, не радость, а скорее узнавание, как будто он ждал этой встречи и одновременно боялся ее.

– Здравствуй, – сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Здравствуй, – ответил он, слегка кивнув.

Пауза. Та самая, тяжелая, насыщенная, как воздух перед грозой. В ней было все: несостоявшийся бал, распустившийся и увядший союз, дороги, разошедшиеся под острым углом.

– Как дела? – спросила Вера.

– Нормально. Первый курс кончаю. А у тебя?

– Тоже нормально. Готовлюсь к курсам. К будущему году.

Он снова кивнул, и в этом кивке было что-то от прежнего Ильи – сдержанного, молчаливого, но внимательного.

– Тяжело? – спросила Вера, сама не зная, зачем спрашивает.