Страница 29

Полина Сергеевна достала жестяную банку, протянула ему. Он поблагодарил, вернулся в свою «десятую палату», долил керосин. Вернул ей посуду, полез в карман за пятаком:

– Сколько я должен?

Она качнула головой, и в этом жесте было что-то почти сердитое – не на него, а на саму необходимость считать копейки между своими.

– Не надо. У меня муж тоже студентом был. – Голос у нее оказался тихий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, какая бывает у людей, привыкших говорить вполголоса среди грохота типографских машин. – Я знаю, как это бывает.

Илья помялся, пряча пятак обратно в карман. Сказать что-то еще было неловко. Но молча уходить – тоже.

– Вы поздно сегодня, – заметил он, кивая на чайник. – Со смены?

– С дневной, – ответила она просто. – С шести утра до восьми. Сейчас только чайник поставлю, хоть немного посплю. – Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то молодое, почти девичье, несмотря на бледность и усталость. – А вы все учитесь? Я иногда вижу свет – у вас лампа далеко за полночь горит.

– Экзамены скоро, – коротко ответил Илья. – Остеологию сдаем. Кости, латынь.

– Кости? – она чуть приподняла бровь, и в глазах мелькнуло любопытство. – Это как у святых мощей? Или по-настоящему?

Илья невольно усмехнулся уголком рта – неожиданный вопрос.

– По-настоящему. В анатомическом театре. – Он помолчал. – Там все равны. И богатые, и бедные. Только кости.

Она кивнула, будто поняла что-то свое.

– Что ж, это справедливо. Хоть где-то равенство.

Повисла короткая пауза – не неловкая, а та особая, вежливая тишина, когда люди, живущие рядом, но почти не знающие друг друга, вдруг встречаются в неурочный час и обмениваются парой фраз, которые ничего не значат, но почему-то запоминаются.