Страница 31

– Спасибо тебе. За то, что согласилась. Я понимаю, у тебя дел полно... Но если захочешь еще раз отвлечься – ты только свистни. Я всегда рад.

Вера улыбнулась.

– Спасибо тебе. За пирожные. И за компанию.

– Ну, пирожные – это ерунда, – отмахнулся он. – Главное – компания. Твоя.

Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия, потом кивнул и быстро пошел прочь, не оглядываясь.

Вера поднялась по лестнице, вошла в квартиру. Мать сидела не за машинкой, как обычно, а за столом, подперев щеку рукой. Перед ней лежал исписанный листок.

– От Аделаиды, – сказала она, заметив Веру, и в голосе ее прозвучали давно забытые, молодые нотки. – Из Одессы. Помнишь, я тебе рассказывала про нее? Танцевали вместе… Зовет к себе. Пишет: «Пока ноги носят, Лидочка, приезжай, повидаемся».

Она замолчала на мгновение, бережно отложила письмо и, словно возвращаясь из прошлого в настоящее, взглянула на дочь уже ясным, внимательным взглядом.

– Ну а ты? Хорошо погуляли?

– Да, – ответила Вера, снимая шляпку и вешая ее на гвоздь. – По бульвару ходили. В кондитерской были.

– В кондитерской? – мать приподняла бровь, но в голосе не было ни удивления, ни вопроса – просто легкое любопытство. – Это хорошо. Погода нынче теплая, в такую жару в кондитерской, наверное, особенно приятно.

Она сделала еще несколько стежков, потом, не поднимая глаз, добавила:

– Сергей – приятный молодой человек. Умный. И воспитанный.

Вера молчала, перебирая в памяти вечер: его смех, эклер, тающий на языке, его взгляд, когда он смотрел на нее у подъезда.

– Да, – сказала она наконец. – Приятный.

Мать кивнула, принимая ответ. Больше она ничего не спросила. Лампа горела ровно, за стеной тихо позвякивала посуда – соседи мыли посуду после ужина. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Вера прошла в свою комнату, зажгла лампу, достала дневник. Перо замерло над бумагой.

«Сегодня гуляла с Сережей. Было легко. Он смешил, рассказывал про университет, про профессоров. Потом мы зашли в кондитерскую – он угощал эклерами. Обратно шли по бульвару, уже в темноте, пели соловьи. Он взял меня под руку, и я не отняла. Просто было удобно так идти. Мать спросила, хорошо ли погуляли. Я сказала – да. Она ничего больше не спросила. И это, наверное, правильно.»

Она закрыла тетрадь и долго сидела неподвижно, глядя на огонек лампы. За стеной было тихо, только иногда чуть слышно поскрипывал стул – мать не ложилась, видно, все еще сидела над письмом, и в этом привычном, домашнем звуке было что-то, что возвращало к реальности после сегодняшнего вечера, полного смеха, сладостей и легких, ничего не значащих разговоров.

Вера задула лампу и легла. В темноте, перед сном, она позволила себе вспомнить его лицо в свете фонаря, когда он смотрел на нее у подъезда. И улыбнулась – сама себе, в пустоту. За окном Москва спала, убаюканная теплом и тишиной.