Страница 32

Иногда они гуляли по вечерней Москве. Доезжали на конке или на извозчике до заставы, а дальше шли пешком, поднимаясь по склону на Воробьевы горы, откуда город лежал как на ладони – с золотыми куполами, дымящими трубами, бесконечными крышами. Смотрели, как зажигаются огни, и молчали. Это молчание было лучшей частью их встреч – когда не нужно ничего объяснять, не нужно ничего доказывать, можно просто быть рядом.

Дома она ловила на себе внимательные взгляды матери. Лидия Григорьевна ничего не спрашивала – она вообще редко лезла с расспросами, – но иногда, за ужином, роняла негромко:

– Ты сегодня поздно.

– С Сережей гуляли, – коротко отвечала Вера, не поднимая глаз.

Мать кивала и возвращалась к шитью. Больше ни слова. Но в этом молчании чувствовалось что-то – не осуждение, не давление, а просто ожидание. Терпеливое, спокойное, материнское.

Вера знала: мать видит больше, чем говорит. Но не торопит. Ждет.

А Вера не говорила. Не потому что скрывала – просто не находила слов для того, что происходило между ней и Сережей. Это было слишком новым, слишком хрупким, чтобы облекать в слова. И слишком своим.

Иногда она ловила себя на мысли, что ждет его записок – тех коротких, наспех написанных строчек, которые он передавал через дворника или оставлял в условленном месте у ворот. Иногда – что боится этих записок. Потому что каждая из них требовала ответа. А она не знала, какой ответ хочет дать.

В ее дневнике появлялись странные, обрывочные записи:

«16 октября. Сегодня после лекции он ждал у входа. Два часа, сказал. Промок совсем. Я рассердилась – зачем? Он только улыбнулся: «Хотел увидеть». Почему от этого так трудно? Почему не могу просто сказать – спасибо?»

«23 октября. Опять гуляли. Он взял меня за руку, когда переходили улицу. Не отпускал потом долго. Рука у него большая, теплая. Я думала: вот так идти и идти. А потом подумала: а дальше что? И стало страшно. Сама не знаю чего.»

«3 ноября. Мать спросила, не хочу ли я пригласить его в гости. Сказала – нет. Она не настаивала. Но я видела, как она посмотрела. Как будто я сама себя обкрадываю. Может, так и есть. Но не могу. Не могу представить его здесь, за этим столом, при этой лампе. Это мое. А он... он другое. Или я боюсь, что он станет моим – и тогда что останется мне?»

*

В тот же вечер, в тесных, промерзлых стенах своей «десятой палаты» в Малом Левшинском переулке, Илья сидел над учебником физиологии. Керосинка под зеленым абажуром коптила – фитиль давно пора было чистить, но руки не доходили, да и керосин нынче дорог. В комнате стоял тяжелый, спертый воздух, пропитанный запахом формалина (вечно въедался в одежду после анатомического театра), сыростью от промерзших стен и остывшей картофельной шелухой – ужин доедал наспех, стоя у стола.

За окном – все тот же тихий, первый московский снег. Он падал крупными хлопьями, медленно, торжественно, и в его беззвучном кружении было что-то успокаивающее, почти похоронное. В печке-голландке тлели последние угольки – дворник топил исправно, но угля давали в обрез, и к полуночи тепло уходило, оставляя только сырость, сочащуюся из промерзших углов. Илья накинул на плечи старенькое байковое одеяло – другого тепла не было.