Страница 51

— Уингрейс Порринджер, — сказал Лэндлесс.

Магглтонианин вскинул руки.

— Иуда! — истошно завопил он. — Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит![92] Горе тебе, сын Уорхема Лэндлесса, лучше бы тебе никогда не рождаться! Властью, данною Двум Свидетелям Апокалипсиса и тем, кто идет за ними, я проклинаю тебя! Анафема! В этой жизни да постигнут тебя глад, жажда и жестокая смерть, а в жизни грядущей вечно гори в аду! Аминь! — С диким хохотом он подошел к Хэвишему, и Трейл остался один стоять на ступеньках крыльца. Вопросительный взгляд поддельщика бумаг снова встретился со взглядом Луиса Себастьяна, но тот только хмуро покачал головой. Не сомневаясь, что его имя будет названо следующим, Трейл сделал шаг вперед, но глаза Лэндлесса скользнули по нему и остановились на лице человека, стоящего рядом с мулатом.

— Джон Роберт! — крикнул он.

Тот, кого он назвал, баптистский проповедник, пострадавший от Акта о единоверии, обратил к нему свое мягкое лицо, на котором был написан укор, и, выйдя из толпы, присоединился к Хэвишему и маг-глтонианину.

— Джеймс Холт! — сказал Лэндлесс.

Крестьянин, стоящий за Луисом Себастьяном, изрыгнул ужасное проклятие.

— Можете повесить меня, ваша милость, — крикнул он, заняв свое место, — только дайте мне сначала увидеть, как будет вздернут этот клятый Иуда Искариот!

Луис Себастьян не сводил с Лэндлесса своих больших глаз. "Если он назовет мое имя, — подумал его порочный мозг, скрытый за вкрадчивой улыбкой, — стоит ли мне?.. До восхода луны остается еще немало минут".

Но Лэндлесс не назвал его имени, пропустив его, как пропустил Трейла, и вместо этого произнес имя еще одного крестьянина, стоящего неподалеку от мулата, затем имя последователя Пятого царства, затем ветерана армии Кромвеля, затем мельника и плотника, работающих на плантации, затем имена еще двух кромвелианцев и еще нескольких крестьян. Каждый из них, услыхав свое имя, выходил вперед, присоединяясь к длинной шеренге тех, кто стоял, лицом к своему хозяину и его людям, которые целились в них из пистолетов, и каждый награждал Годфри Лэндлесса проклятием или взглядом, еще более горьким, чем проклятие.

— Хамфри Элдер! — закричал Лэндлесс.

Старый дворецкий вылетел из толпы, словно выброшенный из катапульты.

— Ваша милость, — завопил он, — он лжет! Я ничего не замышляю против Верни! Я, который сражался рядом с вами при Нейзби, я, которого вы привезли с собою в Виргинию, когда мистрис Патриция была малюткой, я, который все это время наливал вам вино! Как я моху участвовать в заговоре с этими мошенниками и круглоголовыми?! Ваша милость, он лжет, лжет!

— Встань в строй, Хамфри, — тихо сказал его хозяин. — Я выслушаю тебя позже, но сейчас делай то, что я говорю.

Взгляд цепких глаз Луиса Себастьяна становился все более и более настороженным.

— Регулус! — крикнул Лэндлесс.

Пока Регулус громко протестовал, Турок шепнул мулату:

— Клянусь Аллахом, ты не хотел вербовать этого раба. Ты говорил, что он готов умереть за своего хозяина.

— Он не один из них, — прошептал Луис Себастьян. — Клянусь Сантьяго, я ничего не понимаю! Но не все ли равно? Луна взойдет менее чем через час.

— Дик Уиттингтон! — позвал Лэндлесс.