Страница 32

Птицы умные — в березник,

Вещие — в дубняк столетний.

Песней он своей заставил

Куковать в ветвях кукушек,

Горлиц — ворковать под кровлей.

Он дроздов скликал в кустарник,

Трясогузок — в буреломы,

Жаворонков — на просторы,

Ласточек — поближе к солнцу,

Лебедей — к речным затонам,

Уток — к камышам прибрежным,

К заводям — гусей крикливых.

Соловья он песней вызвал

Ликовать в ночи и плакать,

Чаровать в часы заката,

Убаюкивать на зорях.

Пел он так, что ширь морская

Закипела, взволновалась,

Скалы грянули отгулом.

Бушевала чаща леса,

Небосвод высокий слушал,

Кручи горные качались,

Тучи с треском разрывались.

Дочь единственная Халдьи[69],

Легкие лесные девы,

Златокудрые русалки,

Песню слушали, вздыхая:

«Если б с нами был поющий!

Если б рос он вместе с нами!»

Солнце за лес западало,

Ветерок едва струился,

Пряжу вечера колыша, —

Видно, гаснет день веселый

И конец настал забавам.

Видно, срок пришел и братьям

Возвращаться в дом отцовский.

Младший брат Калевипоэг

Нес охотничью добычу,

Но спина его не гнулась,

Не натруживались плечи.

Три охотника спешили

Через дол широкий к дому,

Быстрым шагом приближались.

Зорко вдаль глядели братья,

Чтобы дым жилья приметить.

Только — нет, не видно дыма,

Над котлом с едой не вьется

Тонкой струйкой пар душистый.

Три охотника спешили

По песчаному раздолью,

Все быстрей шагали к дому.

Пристально смотрели братья:

Где же дым жилья родного,

Очага дымок священный?

Только — нет, не видно дыма,

Над котлом с едой не вьется

Тонкой струйкой пар душистый.

Быстро дошагав до дома,

Братья кинулись в ворота,

Миновали двор широкий,

Дверь проворно распахнули,

На порог родной ступили…

Увидав очаг потухший

И раскрошенные угли,

Братья поняли: в жилище

Нет их матери любимой,

Что огонь их сторожила,

Очагом повелевала.

Младший брат тогда промолвил:

— В сторону уходит речка,

В темный лес бегут дороги.

Вижу, дело тут нечисто:

Все распахнуты ворота,

Настежь горница раскрыта.

Знать, стряслась беда большая,

Злое горе приключилось… —

Сыновья продули глотки,

Голоса их — словно буря.

В тишину вечеровую

Полетели их призывы:

— Где ты, матушка? Откликнись!

Отзовись нам, золотая!

Ты пропой нам песню, птичка!

Голосок подай, тетерка! —

Не ответила родная,

Ни словечка не сказала.

Только гикнул где-то леший,

Только глушь в ответ вздохнула,

Только лес пропел невнятно,

Отозвался остров Хийу,

Подал голос Курессааре[70].

Сыновья продули глотки,

Снова громко прокричали.

В тишину вечеровую

Полетели их призывы:

— Где ты, матушка? Откликнись!

Прокукуй в ответ, кукушка!

Ты пропой нам песню, птичка!

Голосок подай, тетерка! —

Не откликнулась родная,

Не ответила тетерка.

Отозвался берег моря,

Стены скал прокуковали,

Волны сизые пропели,

Подал голос шумный ветер.

Сыновья продули глотки,

В третий раз они вскричали.

В тишину вечеровую

Полетели их призывы:

— Где ты, курочка? Откликнись!

Прокудахтай, золотая!

Матушка, пропой ответно!

Отзовись на клики горя,

На сыновние призывы! —

Не ответила родная,

Не откликнулась тетерка,

Не кудахтала наседка,

Лебедь белая не пела.

Где шумел сыновний голос,

Там раскалывались скалы,

Где гремел призыв сыновний,

Там леса ломала буря.