Страница 3

Терпения у Алексан Иваныча был просто вагон. Меня аж всю трясло, когда ты по третьему кругу читая, ничего не могла запомнить. Ну, думаю, не в меня уродилась дочка, у нас таких тугодумов в семье не было. А Александр Иваныч наклонится над тобой, бывало, головочку твою погладит и скажет: «Не волнуйся, будем сидеть столько, сколько надо». У меня аж слезы от умиления навертывались. Сидит, ручкой твоей по странице водит, пока ты там еле-еле губешками шевелишь, учебник читая. И вид еще такой делаешь, будто тебя на смертную казнь ведут.

Да никто тебя в страхе не растил! Не выдумывай. Просто строгость нужна, авторитет у родителей должен быть. Вовремя не обломаешь детей, потом намучаешься. Будут тебе характер свой показывать по поводу и без, мнение свое вставлять. А какое у ребенка может быть мнение? Он еще не пожил как следует, ни в чем толком не разбирается. А кто говорит «бить»? Ой, я тебя умоляю! Что значит «насилие»? Это не насилие, а воспитание называется. Уму-разуму учат через другие места, коли через голову не доходит. Нет, моя милая! Это ты сейчас так говоришь, а как войдут Ленька с Аркашкой в переходный возраст, мигом вспомнишь мамины слова! Тебе хорошо, у тебя мальчики, их всегда в армию отправить можно. Да перестань! Меньше телевизор смотри, я тебе так скажу. Ну, да этого еще далеко, чего ты дергаешься? А даже если и заберут, так и даже лучше. Зато мужиками вырастут, не хлюпиками.

Зато с таким подарочком не придут, как ты ко мне тогда. Говорила я Алексан Иванычу, что нужен ремешок, чтобы воспитывать тебя, ой, как нужен был. Даром, что вымахала здоровая девка, шестнадцать уже стукнуло, а ответственности – ноль! Только ноги раздвигать научилась. И, главное, откуда принесла только? Вроде как, на танцульки не бегала, не гуляла не пойми где – а туда же! Не уследили мы за тобой! Хорошо, еще Людмила Алексеевна тогда еще на пенсию не вышла, помогла. Мы ж с ней близко знакомы были, она еще с бабушкой твоей в институте вместе училась, их обеих в нашу больницу распределили. Только мама моя, царствие ей небесное, в кардиологии работала, а Людмила Алексеевна – по-женски. Спасибо, организовала она все по-тихому, хотя срок был уже приличный. Я уж не знала, как ее благодарить: и конфетки ей сунула, и коньячка бутылочку, и конвертик.

Денег у меня особых и не было, я и так потихоньку от Алексан Иваныча взяла. Ну, и что, что я их заработала, все ж семейная кубышка. А главное, не хотела я, чтобы Алексан Иваныч узнал, какую шалаву воспитал. Всю душу в тебя вложил, сил не жалел, а ты ему такое – нате, мол! Кушайте, не обляпайтесь. И вместо того, чтобы раскаяться да вину свою перед родителями загладить, ты вообще от рук отбилась. Молчишь целыми днями, тихушничаешь. И уже перед самым выпускным нам как снег на голову: «В институт поступать поеду!». Ой, как вспомню, так сердце кровью обливается. Давление до двухсот подскакивает, как подумаю, что ты нам тут устроила. А то я не знаю, как девки в Москву эту ездят?! Вот, у тети Любы обе дочки с пузом вернулись. Жили впятером в ее двушке друг у друга на головах. Дурдом! Я про себя подумала, что шиш я тебя назад с младенцем пущу! Поперек двери лягу, а не пущу. Нет уж! Решила, что самая умная, – так и живи теперь одна. Наплюй на мать! Наплюй на отчима, который тебя как родную растил! Тебе ж мамино счастье всю дорогу было как кость в горле. Заладила «Прогони его» да «прогони». Как будто на меня тут очередь стояла!

Беречь надо своих мужиков. Теперь небось поняла меня наконец? Своим-то пацанам, поди, слова поперек отчиму сказать не велишь? Ну, и зря! Дети-то вырастут и забудут тебя. Бросят, милая моя, как ты мать предала. Кто с тобой останется? Муж и останется, если характер свой прекратишь ему показывать. Ты смотри у меня! Не то будешь, Ленка, в старости куковать одна! А что я говорю? Правду, вот что! Кто тебе правду скажет, как не мама родная? Алло! Алло? Лен, ты тут?