Страница 6

— А ты сказала, что он бестолковый, — спокойно заметила мама. — Это одно и то же. Подумай об этом.

Я опустила голову. Одно и то же. Он назвал меня трусихой. Я назвала его безголовым. Если это одно и то же — значит, я тоже его обидела. Но я же не хотела. Я просто защищалась.

— Ладно, — буркнула я.

— Вот и умница. А теперь — хочешь, я принесу тебе кусочек торта? С клубникой?

Я кивнула. Мама поцеловала меня в макушку и ушла к столам.

Мы с Нейтом остались вдвоём. Между нами повисла неловкая тишина. Я смотрела в землю, ковыряла носком туфли камешек. Он стоял, засунув руки в карманы.

— Я не бестолковый, — сказал он наконец.

— А я не трусиха, — ответила я.

— Ладно. Мир?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня. Потом вдруг наклонился и поднял мишку — я даже не заметила, что выронила его. Отряхнул от пыли, протянул мне.

— Держи своего медведя.

— Это мишка.

— Мишка, медведь — какая разница.

— Большая.

Он не ответил. Я взяла мишку. Наши пальцы соприкоснулись — совсем легко, как будто случайно. Я отдёрнула руку, будто меня током ударило. Он тоже. Но его пальцы задержались на долю секунды дольше, чем нужно, — как будто он не сразу понял, что всё ещё держит мишку за лапу. Потом убрал руки в карманы и отошёл на шаг.

— Мир, — сказала я.

И мы замолчали. Но это было уже другое молчание. Не враждебное. Просто два ребёнка, которые только что перестали быть чужими.

Мама вернулась с двумя кусочками торта — один для меня, один для Нейта. Мы сели на ступеньки террасы и ели молча. Она переглянулась с Кристофером. Он чуть заметно кивнул. Мама улыбнулась — не нам, а ему. Как будто они что-то поняли, чего мы сами ещё не знали.

Торт был очень вкусный — сладкий, с сочной клубникой, с мягкими коржами. Я ела и думала о том, что, может быть, новый дом — это не так уж страшно. Может быть, здесь тоже может быть хорошо.

— Знаешь, — сказала я, облизывая ложку, — у тебя папа хороший.

Нейт хмыкнул:

— Ну да. Нормальный.

— А ты на него похож.

Он покосился на меня:

— С чего ты взяла?

— Ну, глаза такие же. Только он улыбается чаще. А ты вон краснеешь всё время.

Он поперхнулся.

— Чего?! Я не краснею! Я вообще не краснею никогда!

— Ну да, — сказала я, хотя отлично видела, как кончики его ушей стали розовыми. — Наверное, мне показалось.

Нейт фыркнул и отвернулся. Но я заметила, как он покраснел. Совсем чуть-чуть. Только кончики ушей.

Вечер продолжался. Солнце уже село, и в саду зажгли фонарики — маленькие, жёлтые, они качались на ветках, как светлячки. Гости танцевали. Мама кружилась с Кристофером, и её голубое платье развевалось, как крылья. Я стояла в сторонке и смотрела. На душе было странно: уже не грустно, но ещё не весело. Что-то среднее. Как когда ешь сладкое после горького.

Нейт стоял неподалёку, но не уходил.

— Ты чего не танцуешь? — спросил он.

— Я не умею.

— Чего там уметь? Просто двигаешься под музыку.

— А ты умеешь?

— Нет, — честно ответил он.

— Тогда почему не танцуешь?

— Потому что это для девчонок.

Я фыркнула.

— Вот видишь. Сам не танцуешь, а меня спрашиваешь.

— Логично, — сказал он, и это было такое взрослое слово, что я чуть не рассмеялась.

— Что значит «логично»?

— Ну, это когда всё правильно. По правилам.