Страница 11

Халат сполз с плеча. Он посмотрел вниз — на бретельку, на голую кожу. И его лицо изменилось. Не смягчилось. Стало жёстче. Как будто я была не человеком, а проблемой, которую он не мог решить.

— Вот поэтому, — сказал он тихо. Голос низкий, грудной.

— Что — поэтому?

Он смотрел на меня. Долго. Потом резко выдохнул и отступил. Взял бутылку, налил ещё.

— Иди спать, Виви.

— Нейт...

— Я сказал — иди.

Я развернулась и вышла. Поднималась по лестнице — ноги дрожали. В комнате закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимала, что сейчас случилось. Но это было не просто «он пьяный и злой». Это было что-то другое. И от этого «другого» мне хотелось то ли плакать, то ли вернуться на кухню. Я не вернулась.

Прошло ещё несколько дней. Нейт перестал появляться за ужином. Мама ставила тарелку в холодильник, но тарелка так и стояла нетронутой. Папа Крис всё больше хмурился, но ничего не говорил. Я видела, как он провожает Нейта взглядом, когда тот проходит мимо.

А потом я услышала их разговор.

Я сидела в своей комнате. Дверь была приоткрыта, и голос Кристофера донёсся снизу — не громкий, но какой-то надтреснутый. Я вышла на лестницу.

— Натаниэль, подожди. — Голос отца звучал устало. — Нам нужно поговорить.

— Я устал. Давай завтра.

— Завтра ты опять уйдёшь. А я хочу понять, что происходит.

— Ничего не происходит.

— Ничего? Ты приходишь пьяным. Джаспер сказал, что ты ввязался в драку у клуба. Ты не ночуешь дома. Это «ничего»?

Пауза. Я стояла на ступеньке, вцепившись в перила.

— Это моё дело, — голос Нейта был глухим.

— Ты мой сын. Твои дела — мои дела.

— Я не просил тебя...

— Знаю. Не просил. Но я всё равно твой отец. И я волнуюсь. Мы все волнуемся. Грейс не спит. Эви...

— При чём здесь она? — голос Нейта резко изменился. Стал выше, острее. Как будто я была болевой точкой, на которую надавили.

— При том, что она видит, как ты себя ведёшь. Ты думаешь, ей всё равно?

— Мне плевать, — бросил Нейт. Слишком быстро. Слишком громко. Как человек, который врёт и знает, что врёт плохо.

— Неправда. Тебе не плевать. Ты просто...

— Что — просто? — перебил он. — Что ты хочешь услышать? Что я устал? Что мне тесно в этом доме? Что я не знаю, как быть? Вот, я сказал. Теперь ты доволен?

Тишина. Я слышала, как Кристофер вздохнул — тяжело, протяжно.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты остался. Остался и поговорил со мной. Не как с отцом — как с человеком. Просто расскажи, что с тобой.

— Я не знаю, что со мной! — почти выкрикнул Нейт. — Я не знаю, понимаешь?! Я хожу и не понимаю, что я чувствую, что я делаю, почему я... — он осёкся. Я услышала его дыхание — частое, сбитое. Как у человека, который пробежал стометровку и остановился у края.

— Почему ты — что? — спросил Кристофер.

Молчание. Долгое.

— Ничего, — сказал Нейт. Голос стал глухим. — Просто ничего. Я в порядке.

— Ты не в порядке.

— Пап, пожалуйста. Я правда устал.

И что-то в его голосе — не злость, не агрессия, а просьба, — заставило Кристофера замолчать.

— Ладно, — сказал он наконец. — Иди. Но знай: я здесь. Когда будешь готов — я здесь.

Я услышала шаги. Нейт вышел из кабинета и увидел меня на лестнице. Наши глаза встретились.

Я думала, он накричит. Скажет: «Опять подслушиваешь?» Но он не сказал ничего. Просто посмотрел — и в этом взгляде было что-то такое, отчего у меня сжалось горло. Не злость. Не холод. Защита. Как у человека, который выставил щит и ждёт удара.

Он прошёл мимо, не задев меня. Поднялся по лестнице. Хлопнула дверь его комнаты.

Я спустилась вниз. Дверь кабинета была открыта. Кристофер стоял у окна, упершись ладонями в подоконник. Плечи опущены. Никогда не видела его таким — как будто с него сняли броню.

— Пап Крис?

Он обернулся. Лицо уставшее.

— Ты слышала?

— Немного.

— Я не знаю, как до него достучаться. Он закрывается. Раньше я мог пробить эту стену. Теперь — не могу.

— Может, ему просто нужно время.

— Может быть. Но я боюсь, что времени нет. Он ускользает.

Я не знала, что сказать. Подошла и встала рядом. Он положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую.

— Ты-то хоть не теряйся, ладно?

— Ладно.

Но я уже терялась. Прямо сейчас. Просто не показывала.

После того разговора я сидела в гостиной с книгой. Буквы расплывались. Вошла Грейс, села рядом. Помолчала. Потом взяла мои руки в свои — пальцы у неё были холодные, а ладони горячие. Так всегда бывает, когда человек волнуется, но не подаёт виду.

— Ты слышала их?

Я кивнула.

— С ним сейчас трудно. Он мечется.