Страница 10

11 лет назад.

Мне было четырнадцать, когда я перестала носить мишку с собой, но всё ещё прижимала его к щеке перед сном. Он сидел на полке у кровати — потёртый, с заштопанным ухом, с болтающейся пуговицей-глазом. Иногда мне казалось, что он единственный, кто не изменился.

Всё остальное изменилось.

Я больше не пряталась за мамину юбку. Не забиралась с ногами на диван, когда приходили гости. Не плакала из-за разбитой коленки — просто заклеивала пластырем и шла дальше. Черты лица стали резче, взгляд — тяжелее. Я смотрела в зеркало и видела кого-то нового. Ещё не взрослого, но уже не ребёнка.

Натаниэлю было семнадцать. Он вытянулся так, что мне приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Плечи раздались, голос стал низким, грудным. Он больше не был угловатым подростком — он становился мужчиной. И это чувствовалось во всём: в том, как он двигался, как говорил, как смотрел.

Особенно — как смотрел.

Раньше его взгляд был снисходительным, по-братски терпеливым. Теперь — другим. Тяжёлым. Пристальным. Он смотрел дольше, чем нужно, а потом резко отводил глаза, будто обжигался. Мне казалось, что он злится на меня за что-то. За что — я не понимала.

В то лето он стал чаще оказываться рядом.

Когда я возвращалась из школы — он стоял у ворот, будто случайно. Когда я собиралась к Лорел — он спрашивал, куда и с кем, и на сколько. Когда я задерживалась — его телефон звонил первым.

— Ты где? — голос в трубке напряжённый.

— У Лорел. Мы уроки делаем.

— Почему не дома?

— Потому что здесь учебник, которого у нас нет.

— Ладно. Возвращайся до темноты.

— Нейт, ещё шесть вечера.

— До темноты, — повторял он и вешал трубку.

Я злилась. Что за допрос? Кто он мне — начальник?

Однажды я вышла из школы, а он стоял у ворот. Руки в карманах, спина прямая. Без рюкзака, без друзей. Один.

— Ты чего здесь?

— Домой идём.

— Я хотела с Лорел...

— Домой идём, Виви.

Я пошла. Он — рядом. Молча. Я смотрела под ноги и чувствовала: это не забота. Это что-то другое. Что — я не понимала.

Первый большой конфликт случился в начале лета.

Мама купила мне новое платье — лёгкое, летнее, на тонких бретельках, с юбкой чуть выше колена. Голубое, в мелкий цветочек. Я надела его и спустилась вниз, чтобы показаться.

— Ну как? — я покружилась перед мамой.

— Прекрасно, — Грейс улыбнулась. — Очень тебе идёт. Правда, Крис?

Папа Крис поднял глаза от газеты.

— Красавица, — сказал он. — Вся в маму.

Я засмеялась и вышла на террасу. Солнце припекало. Я подставила лицо ветру и закрыла глаза. Хорошо. Так хорошо, что хотелось петь.

— Что это на тебе?

Я вздрогнула и обернулась. На террасе стоял Нейт. Волосы взъерошены, челюсть сжата. Он смотрел на платье.

— Платье. Мама купила. Нравится?

— Нет.

— А мне нравится.

— Оно слишком... — он осёкся. Кадык дёрнулся.

— Слишком — что?

— Короткое. И бретельки эти дурацкие. Переоденься.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Нейт, это просто платье.

— Я сказал — переоденься.

— А я сказала — нет. Это мой дом, моя одежда, моё тело. Ты мне не указ.

Он шагнул ближе. Теперь я чувствовала запах — его запах, резкий, с нотками хвои и ещё чего-то неуловимого.

— Виви.

— Что — Виви? Ты мне угрожаешь?

— Я прошу.

— Нет.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом резко выдохнул, развернулся и ушёл в дом. Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло.

Я осталась на террасе. Руки дрожали. И я не знала от чего: от злости или от чего-то ещё.

Через пару дней я увидела его с девушкой.

Я возвращалась из школы. Сумка оттягивала плечо, солнце пекло затылок. У поворота к нашему дому, под старым дубом, стояли двое. Он и она. Девушка была старше меня — может, его ровесница. Тёмные волосы, красная помада, короткая юбка. Она смеялась и трогала его за плечо.

А потом он её поцеловал.

Я замерла. Он целовал её по-настоящему, как целуют в кино. Его рука лежала на её талии. Её пальцы запутались в его волосах.

Я развернулась и ушла. Не побежала — пошла. За угол, подальше от этого дуба, от этого поцелуя, от этой картинки, которая врезалась в память.

Вечером за ужином я молчала.

— Ты чего грустная? — спросила мама.

— Голова болит.