Страница 13

10 лет назад.

Первые недели после его отъезда я проверяла телефон каждое утро. Открывала сообщения, обновляла, ждала. Ничего.

Сначала я убеждала себя, что он просто занят. Переезд, обустройство, новая страна — это же столько всего. Он напишет. Обязательно напишет. Я просила его об этом — там, у машины, босиком на гравии, — и он промолчал. Но это же не значило «нет».

Прошёл месяц. Потом два. Потом три.

Я видела его в сети. Маленькая зелёная точка рядом с именем «Нейт» загоралась почти каждый вечер. Он был там. Читал чьи-то сообщения. Отвечал кому-то. Но не мне.

Однажды ночью я не выдержала и написала: «Привет. Как ты там?» Коротко. Просто. Без упрёков, без эмоций. Я ждала ответа до трёх утра. Он не ответил.

Через неделю я написала ещё раз: «У нас всё хорошо. Мама передаёт привет». Он был в сети через пять минут после этого сообщения. Прочитал? Я не знала — но он не ответил.

Я удалила переписку. Потом восстановила. Потом снова удалила.

Где-то через полгода я перестала писать. Не потому что забыла — потому что устала натыкаться на тишину. Каждое неотвеченное сообщение было как дверь, которую захлопывали перед носом.

А потом я услышала то, чего не должна была слышать.

Я спустилась за водой поздно вечером. Мама говорила по телефону в гостиной. Она думала, что я сплю. Я остановилась на лестнице, потому что услышала его имя.

— Натаниэль, пожалуйста, просто поговори с ней. Она ждёт. Она каждый день проверяет телефон.

Пауза.

— Я понимаю, что тебе трудно. Но ей тоже трудно. Ты можешь хотя бы написать? Два слова. «Привет, как дела» — и всё. Ей этого будет достаточно.

Снова пауза. Долгая. Я задержала дыхание.

— Хорошо, — сказала мама. Голос был уставшим. — Я не буду заставлять. Но знай: она скучает. И я не знаю, как долго она ещё будет ждать.

Она положила трубку. Я слышала, как она вздохнула — тяжело, протяжно.

Я стояла на лестнице босиком и смотрела на маму через перила. Она сидела с телефоном в руке и не двигалась. Потом уронила голову на ладони — не плакала, просто сидела так. Одна в пустой гостиной, в час ночи. И я вдруг увидела её не как маму, а как женщину, которая пытается склеить семью, а та всё равно трещит по швам.

Я тихо ушла наверх. Ей я ничего не сказала. Мне было стыдно, что она просила за меня. И ещё стыднее — что этого оказалось мало.

Я вернулась в комнату. Села на кровать. И тут меня накрыло. Не слезами — теми слезами, что приходят постепенно. А глухой, горячей волной, которая поднялась откуда-то из живота и ударила в горло. Я не могла дышать. Сидела и хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

Он не напишет. Он отказал. Мама попросила — а он отказал.

— Ну и ладно, — прошептала я, но голос сорвался. — Мне тоже не нужен.

Я соврала. Но в тот момент мне было всё равно.

В ту же ночь я открыла шкаф. На нижней полке, за старыми тетрадями, лежали вещи. Воздушный змей — красный, с длинным хвостом из маминых лоскутков. Тот самый, которого мы запускали на холме. Одна планка была сломана, хвост запутан. Я не чинила его — просто сложила и убрала. Рядом лежал рисунок с драконами — красным и синим. Тот, что я когда-то нарисовала для него и нашла в мусорном ведре разорванным пополам. Я склеила его скотчем, криво, но бережно. И записка: «Береги себя. Н.» — три слова на мятом клочке бумаги.

Я смотрела на них. В груди нарастало что-то горячее.

— Ты нас забыл, — прошептала я. — Ты нас забыл.

Я захлопнула дверцу шкафа.

Бунт начался не сразу. Сначала я просто перестала ждать.

А потом — сама не заметила как — перестала делать уроки. Одну домашку пропустила, вторую, третью. Учительница написала замечание в дневник. Я подделала мамину подпись — коряво, но сошло. Было весело. Было страшно. Было хоть что-то.

В первый раз я прогуляла случайно. Мы с Лорел задержались в кафе после школы, и когда посмотрели на часы, было уже поздно возвращаться на урок. Лорел занервничала — она вообще была правильная, — а я вдруг почувствовала себя свободной. Мы сидели, пили молочный коктейль, смеялись над глупостями, и мне было наплевать на всё.

— Ты вообще сегодня другая, — сказала Лорел.

— Какая?

— Не знаю. Живая, что ли.

— Я всегда живая.

— Нет. Последние месяцы ты была как... как будто тебя выключили.

Я промолчала. Она была права.

Прогулы вошли в привычку. Не часто — раз в неделю, иногда два. Я не стала прогульщицей, но перестала быть отличницей.