Страница 14

А мишку я открыла шкаф и засунула на верхнюю полку — туда, где уже лежали сломанный змей, склеенный рисунок и мятая записка. В коробку. С глаз долой.

Утром мама заметила. Я спустилась к завтраку, и она сразу спросила:

— Винни, а где мишка?

— Какой мишка?

— Твой. Плюшевый. Он всегда стоял на полке.

— Я убрала его.

— Куда?

— В шкаф. Он мне больше не нужен.

Мама перестала наливать чай. Посмотрела на меня — долго, внимательно.

— Ты уверена?

— Да. Я уже взрослая. Зачем мне игрушки?

Она промолчала. Но я видела, как что-то в её лице изменилось. Печаль? Тревога? Я тогда не разбиралась в оттенках. Я просто знала, что поступаю правильно. Мишка был связью. С детством. С прошлым. С ним. Я хотела разорвать эту связь. Или хотя бы сделать вид, что разорвала.

Однажды вечером я стояла у окна в гостиной. На улице смеркалось. Я увидела их — маму и папу Криса. Они сидели на скамейке под яблоней. Просто сидели. Он что-то говорил, она смеялась. Потом он обнял её за плечи — нежно, привычно, как обнимают каждый вечер уже много лет. Она прижалась к нему щекой. И они замерли.

Я стояла за шторой и смотрела. В груди что-то щемило. Не зависть — тоска. Будет ли у меня когда-нибудь так же? Вот это — когда сидишь с человеком на старой скамейке и тебе ничего больше не нужно?

Я отошла от окна. Не хотелось думать об этом. Но мысль уже засела.

Вскоре после этого в моей жизни появился Колин.

Мы познакомились на школьном конкурсе. Я помогала с оформлением сцены — единственное, что мне ещё нравилось в школе, — а он отвечал за освещение. Он был спокойный, улыбчивый, с тёплыми карими глазами. У него была привычка слушать, склонив голову набок, и от этого казалось, что каждое твоё слово — самое важное.

Он начал садиться рядом в столовой. Провожал после школы. Однажды купил мне кофе и сказал:

— Ты всегда такая задумчивая.

— Просто много мыслей.

— Хочешь поделиться?

Я посмотрела на него. Никаких колючек, никакой брони, никаких тайн. Просто хороший парень. Полная противоположность.

— Как-нибудь, — сказала я.

Мы начали встречаться через пару месяцев. Это было легко. Колин не мучил меня загадками, не исчезал без объяснений, не смотрел так, будто я делаю что-то не то. Он просто был рядом.

С ним было легко. Как дышать. Никаких бурь, никаких загадок. Он не смотрел на меня так, будто хочет что-то сказать и не может. Он просто говорил — прямо, честно.

Иногда, когда он держал меня за руку, я думала: «Вот так, наверное, и должно быть. Спокойно. Безопасно. Как у всех».