Страница 57

Теперь же, получив то, чего добивалась, со слезами осознаю, что самой себя осталась только треть. Вторая - жгучая, страстная ушла вместе с Богданом, а третья - погребена с ребенком под завалами несбывшихся надежд.

Понимая, что меня снова засасывает в болото безнадеги, закрываю все вкладки и, подойдя к открытому окну, устремляю взгляд в ночь, впиваясь пальцами в мраморный подоконник. Прохладный летний бриз пронизывает насквозь, кутая тело в сквозняк, как в плащ. И хотя я знаю, что мне нельзя простывать, все равно стою, будто надеюсь, что ветер сможет прогнать из головы жалящее беспокойство, но оно лишь нарастает сильнее, шепча: «А что, если ещё не поздно поговорить, объяснить? Просто, чтобы знал, как оно на самом деле.».

Зажмурившись, качаю головой, пытаясь вытравить наваждение, прогнать его, как прогоняют черную кошку, шипящую у порога темным предзнаменованием, но оно уже начало пускать свои когти, сколько я не повторяла себе, что ни к чему теперь тревожить моего мальчика, что причины уже не имеют значения. Нет моим проблемам и объяснениям места в его жизни, да и не нужны они ему больше. Он справился, шагает дальше. Надо просто оставить его в покое и самой уже успокоиться, поберечь те крупицы здоровья, что у меня остались.

За три часа до того, как маленькая надежда на лучшее окрасит небо в нежно-розовый цвет меня, наконец, разбивает усталость, и я ложусь спать.

Следующий день начинается уже привычно: созвоны с ассистентами и замами по дороге в больницу, позже заезжаю в офис, чтобы подписать срочные документы, а после мы с Надей выбираемся на обед, который то и дело прерывается сначала звонком Оли, потом Долгова, а после Дениса. На последний отвечаю, а о причине первых двух вполне догадываюсь.

- Мам, ты как? - поздоровавшись, спрашивает сын. После того, как я попала в больницу, он сменил отстраненность на обеспокоенность и теперь старался звонить почаще, каждый свой звонок начиная с этого вопроса. Даже боюсь представить, что бы с ним было, если бы он в тот вечер оказался дома и застал скандал.

- Всё хорошо, родной, как ты, как отдых?

Денис коротко делится впечатлениями, а потом снова неловко спрашивает:

- Ты правда в порядке? Хочешь я приеду?

Сказать, что я удивлена - не сказать ничего. Чтобы сын добровольно отказался от каникул на Ибице с отцом?! Честно, осознаю это с трудом, хоть и безумно тронута. В голове мелькают догадки, что может, дело в девушке, с которой он, кажется, начал встречаться, но сын делает это предположение несостоятельным, обмолвившись в ходе разговора, что на Ибице сейчас отдыхают почти все его друзья и девушка в том числе.

- Ты тоже могла бы приехать после открытия. Тебе надо отвлечься, отдохнуть, - предлагает он, а меня будто хлыстом ошпаривает понимание, что он все знает про нас с Богданом и знает, похоже, давно.

Пазлы складываются в ровную картинку: и его отстраненность, а также то, что он перестал ходить на тренировки к Богдану, обретают смысл.

Едва не застонав от досады и неловкости, представив каково ему было хранить все в себе, сглатываю тяжело, в то же время тронутая его заботой, поддержкой и уважением к моему личному пространству. Ведь даже несмотря на неодобрение и, вероятно, обиду за обман, он продолжает хранить молчание и так искренне переживать за меня, по всей видимости, узнав новости об отношениях Богдана и Линдси, что мне просто не верится, что мой малыш так повзрослел.

- Это знак, - резюмирует Надя, когда, закончив разговор, делюсь с ней его подробностями. Я недоуменно вскидываю бровь, а она поясняет. - Чтобы не проживать все в одиночку, а позволить людям, на алтарь которых ты, считай, всю свою жизнь положила, отдать свой долг и быть рядом в такую сложную минуту.

От столь высокопарного довода у меня, если честно, закатываются глаза и становится даже смешно, особенно, в контексте моей семьи. Ладно Денис, его взросление прошло без Долговского влияния, и он не совсем оторван от реальности, а вот что касается дочери, то тут случай в своем эгоизме весьма запущенный.

- Ну, они меня об алтаре не просили – это, во-первых, - отзываюсь спокойно, - а во-вторых, мне просто пока так удобно. Я не хочу никого утешать, пытаться давить из себя улыбки, когда мне не улыбается, чтобы всем было спокойно. У меня нет на это ресурса.

- Так тебя никто и не просит.

- Конечно, не просят, этого и не требуется, ты просто чувствуешь себя обязанным казаться сильнее, чем ты есть - вот и все.

- Так может, в этом и есть смысл, чтобы не опускать рук, не давать себе расклеиваться? - подбрасывает Надя вполне себе дельную мысль.

Я хмыкаю и, задумавшись на мгновение, соглашаюсь:

- Может. Но я устала казаться, хочу хотя бы раз просто быть. Знаю, способ сомнительный, но другого мне жизнь не оставила.