Страница 8

Сейчас, выпив водки, Алексей Сухих будто преобразился… Глаза его помутнели, речь стала несвязной. Второй учитель, Иван Карпов, цыгановатый красавец, презрительно пожав плечами, сказал:

— Тебе, Алексей Тихонович, хватит. Слышишь? А то твоя Федотовна…

Сухих хмыкнул, засмеялся искрение:

— Моя Федотовна, говоришь? Я на нее, на эту Федотовну… тьфу! Разве это жена? Холера, а не жена… Только и того, что троих нарожала… Понятно? Ведьма она и зануда. Не нужна она мне… — Он вдруг перевел взгляд на Андрея и заговорил быстро и горячо: — Вот у него, у Андрюшки Ставрова, жена! Кор-ролева! Царица! И я ее люблю! П-понятно? Тенью готов за ней ходить, в ножки ей кланяться… Кр-расавица женщина! Ангел! За всю мою жизнь я не видал таких… Глаза у нее как небо! Один раз она так глянула на меня, что я понял: эт-то женщина! И я ее полюбил. Слышишь, Ставров? П-полюбил на всю жизнь, и я… и я отобью ее у тебя…

Он подвинулся к Андрею, обнял его и зашептал, захлебываясь от слез:

— Слышишь, Андрей? Отдай мне свою Елечку. Она будет согласна уйти со мной. Я знаю. Я по глазам ее вижу, что она согласна… Может, я другим человеком с ней стану. Работать буду день и ночь, чтоб только ей хорошо было…

Наливаясь тяжелой злобой, Андрей молча слушал Алексея Сухих. А тот растер слезы по лицу, вдруг повеселев, ткнул Андрея кулаком в грудь, сказал почти трезво:

— Чего молчишь, агроном? Разве ты не видишь, что Еля не любит тебя? П-понимаешь? Никак не любит, ни на вот столько… Ты ей до лампочки! П-понятно? Все кедровцы про это говорят…

Андрей оттолкнул от себя Сухих, бросил отрывисто:

— Замолчи, скотина!

Быстро надев патронташ, подхватив ружье и сумку и не попрощавшись, он зашагал к поселку. Фазаны взлетали из-под его ног, совсем близко, на копне, сидели тетерева-косачи, но он ни на что не обращал внимания, ничего не видел. Хмель все больше дурманил его голову…

— Н-ну, погоди! — с угрозой пробормотал он. — Сейчас мы поговорим…

Домой он добрался перед вечером. Всех застал во дворе. Дмитрий Данилович окапывал недавно посаженную яблоню. Настасья Мартыновна развешивала мокрое, густо подсиненное белье. На сложенных в глубине двора бревнах сидели Федор с книгой и Еля с вышивкой на коленях.

Андрей остановился у калитки. Он совсем опьянел. Раскачиваясь, долго стоял, не сводил взгляда с Ели. Потом скверно усмехнулся и сказал негромко:

— Н-ну, шлюха! Ты и тут, в Кедрове, не оставляешь свои привычки?

Все повернулись к нему. Комкая вышивку, Еля побледнела, вскрикнула:

— Боже! Посмотрите, на кого он похож!

Не замечая, что к нему медленно подходят отец с Федором, Андрей бросил на землю мешок, стал снимать ружье.

— Я вот тебе покажу, на кого я похож, — задыхаясь от боли и злости, прошептал он. — На этом твои шутки закончатся…

Ремень ружья цеплялся за пуговицы его охотничьей куртки, он тщетно пытался порвать этот проклятый ремень; и еще успел заметить, как Еля в страхе закрыла лицо голубой своей вышивкой, как уронила таз с бельем мать… Но уже не почувствовал того, что Дмитрий Данилович выхватил у него ружье, а семнадцатилетний Федор охватил его сзади крепким объятием и, сердито сопя, потащил куда-то…

После он долго бился в мучительном ознобе, скрежетал зубами, впадал в беспамятство и наконец, окруженный испуганными родными, забылся в глухом сне…