Страница 65

Наташа подала Андрею мыло, стала из кружки сливать ему на руки воду, сняла с плеча чистое полотенце.

— Спасибо, Таша, — сказал Андрей. — Сразу легче стало.

На сухом взлобке невысокого кургана, расстелив брезент, сидели Ермолаев, агроном Младенов, Егор Иванович, Володя Фетисов. На откосе земляного вала, на поваленных бревнах, а то и просто на земле рассаживались смертельно уставшие дятловцы. Женщины доставали из корзин куски сала, бутылки с молоком, вареный картофель. Несмотря на усталость, Андрей радовался тому, что станичники сразу откликнулись на его просьбу помочь саду.

— Ежели денька три так поработаем, сад останется целым, — утешил его Ермолаев.

Хмурый Младенов посмотрел на Андрея.

— От воды мы сад, видимо, отвоюем, — сказал он. — А вот я проверил примерно сотню деревьев, на них появилось много бурой и зеленой тли, особенно на яблонях и сливах. Это такая сволочь, что может сожрать всю молодую листву, а химикатов никаких у нас в совхозе нет.

— Ничего, мы подлечим деревья по старинке, как деды лечили и нас учили, — ободрил начальство неунывающий Егор Иванович. — Соберем по всей станице табачок да махорку, сделаем крепкий настой, стирального мыла туда прибавим и скажем этой проклятой тле: пожалуйте бриться. Она сразу лапки кверху поднимет…

Пообедали быстро, не задерживаясь. И опять замелькали в руках у людей лопаты, ведра, заскрежетали нагруженные землей тачки. Высоченный тракторист Филя, которого все в станице называли Полтора Километра, взгромоздившись на грейдер, стал подбирать выброшенную из канавы землю, оттаскивал ее к валу и там разравнивал.

Андрей снова взялся за свою совковую лопату. Солнце уже пригревало вовсю, он снял пиджак и расстегнул воротник сорочки. С каждым взмахом лопата становилась все тяжелее, но, поглядывая на беззащитные деревца, боясь того, что люди не успеют преградить путь губительной воде, он упрямо выбрасывал из канавы землю, дышал, как запаленный конь, но работу не оставлял.

Работавшие поблизости женщины, не выдержав, заговорили о нем:

— А молодой агроном, видать, настырный парень.

— Не иначе, в деревне возрастал.

— Мокрый весь, будто его искупали, а отдохнуть стыдится.

— Ничего, такой сдюжает, порядок наведет.

Языкатая Панка Бендерскова, смазливая бабенка, от которой сбежали два мужа, игриво проворковала:

— Чегой-то он все один да один, жинка толечко разок показалась в станице и кудысь умотала. Может, приголубить его? Жалко такого мужика, даром добро пропадает.

— Нишкни, шалава, еще услышит, — оборвал ее кто-то.

Андрей, медленно подвигаясь по канаве, выбрасывая лопатой землю, думал о Еле, о Димке, и зло его разбирало… Мысленно упрекал он себя в том, что так и не смог переломить, осилить упрямство жены, вынужден был подчиняться ее желаниям и жить здесь, в станице, каким-то неприкаянным бобылем, который не сегодня, так завтра может стать посмешищем для всей Дятловской. Андрей много раз спрашивал у Ермолаева, когда в конце концов начнут строить совхозные дома для специалистов, но тот ничего утешительного не мог ему сказать — ссылался то на нехватку денег, то на отсутствие строительных материалов. Впрочем, чем дальше шло время, тем больше Андрей убеждался в том, что даже при наличии квартиры Еля вряд ли откажется от города. Она, если судить по ее редким письмам, привязалась к школе, в которой преподавала музыку, была довольна тем, что Димка хорошо учится, и ни разу не упомянула о возможности ее переезда в Дятловскую…

Солнце уже было на закате, когда к Андрею подошел секретарь парткома Володя Фетисов и сказал, отдуваясь:

— Пожалуй, хватит, Андрей Дмитриевич, народ уморился. Школьники, так те прямо на ногах не держатся. Надо отпускать людей домой, иначе завтра никто не придет. — Школьников можно отпустить, — сказал Андрей, — а мы чего будем бросать так рано?

— Женщины начали ворчать, ведь их ждут коровы, свиньи и прочая живность, — продолжал настаивать Фетисов. — Нельзя заставлять людей работать до одурения. Так мы сами себе навредим.

Андрей вздохнул, бросил лопату.