Страница 81

Бывало, по субботам приезжал в Огнищанку пустопольский киномеханик Гришка, натягивал на стене избы-читальни белую простыню и показывал старым и малым кино. Сорокой стрекотал за стеной движок, а на освещенном полотне, ладно отбивая шаг, маршировали по главной московской площади красноармейцы в шлемах, все один к одному; из высоких ворот под круглыми часами выезжал на статном жеребце первый маршал Клим Ворошилов; на другом жеребце, салютуя сверкающей шашкой, встречал его Семен Буденный. А когда появлялось строгое, будто из камня вырубленное, лицо, с темными усами над жестким ртом, — лицо товарища Сталина, — все огнищане восторженно приветствовали его, не жалея огрубелых в работе ладоней…

Все это казалось незыблемым, неодолимым, а теперь что получилось? Как же они, прославленные маршалы, допустили, что их бьют немецкие генералы? Иль постарели? Иль не понимают, какой перед ними враг? Почему дают в трату молодых своих солдат, надежду и гордость нашей земли? Почему не могут разбить врага?..

Первым заговорил неразговорчивый Горюнов:

— Вот стали мы с тобой, Данилыч, председателями, а чего тут напредседательствуешь, ежели в деревне одни бабы с ребятишками да немощные деды остались? Подходит жатва, а тракторов нема — на фронт мобилизованы. Коней тоже полторы калеки. Сами, что ли, в косилки станем запрягаться?

— Ничего не поделаешь, Лука Иванович, — помедлив, откликнулся фельдшер, — такое время настало. Поднимем всех, ночами будем работать, не пропадать же хлебу.

Горюнов тяжело вздохнул:

— Огнищане наши попривыкали за коммунистами следом идти. А мы с тобой куда годимся? Кто ж нас, беспартийных, станет слухать?

Дмитрий Данилович остро глянул на соседа.

— Получается так, Лука Иванович, что теперь все коммунистами стали. Разница в небольшом: одних в партию по уставу принимали и партбилеты каждому честь по чести выдали, а у других, вроде нас с тобой, партбилетов нет. Но разве это меняет дело? Разве ж мы иначе мыслим, чем, скажем, Илья Длугач с Демидом Плахотиным или же наши сыны-коммунисты?

— Я не про то, — сказал Горюнов. — Честный советский народ мыслит одинаково. Я про другое.

— Про что?

— Про то, что коммунисты на партейные собрания ходили, про любое дело совет держали, читали Ленина и потому с народом разговор вести умели. А мы с тобой чего можем? Какой, к примеру, из меня оратор? Какой председатель колхоза? Все года я справно выполнял то, что плановали люди, которые поумнее меня. А ныне?

— Нынче плановать должны мы, — сказал Дмитрий Данилович. — Утром соберем всех огнищан, посоветуемся и — за дело!..

Утром люди собрались у колодца. Послушали, как это повелось в последние полторы недели, сводку о положении на фронтах. После того можно бы было приступить к обсуждению колхозных дел. Но диктор вдруг объявил, что скоро будет передано важное сообщение. Все сгрудились поближе к громкоговорителю. Женщины зашикали на ребят. Кто-то отогнал подальше гогочущих гусей. Из дворов, шаркая непослушными ногами, заковыляли торопливо сгорбленные деды, — кто-то из мальчишек успел пробежать из конца в конец единственную огнищанскую улицу, ткнуться с новостью в каждую хату. У колодца наступила такая тишина, что жужжание пчел у водопойного корыта казалось громким.

И тут все услышали голос Сталина:

— Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!

Все переглянулись. Непривычные в устах Сталина слова «братья», «сестры», «друзья мои» встревожили огнищан.